Артем вскрикнул и попытался отскочить, но споткнулся и упал.
Старик, не произнеся ни слова, бросился на него. Савелий, сжав арматуру, попытался ударить его, но бомж был слишком быстр. Он схватил Артема за шею одной рукой, поднял его в воздух, словно тряпичную куклу, и с хрустом вырвал ему позвоночник. Тело Артема обмякло.
Теперь остался только Савелий. Он был один в этом проклятом здании, окруженный тенями, с телами своих друзей, убитых тем, кого они считали слабой и беззащитной жертвой. Страх парализовал его, но инстинкт самосохранения заставил действовать.
Он ринулся к окну. Оно было разбито, но рама осталась. За окном была только темнота, но это был единственный путь к спасению. Савелий выпрыгнул.
Он упал на мягкую, влажную землю, но радость от спасения была недолгой. Что-то острое и холодное пронзило его грудь. Сквозь боль он увидел стальной штырь, торчащий из земли, который когда-то поддерживал забор или столб. Савелий застонал, пытаясь высвободиться, но штырь пронзил его насквозь и с каждым движением тело всё сильнее насаживалось на него. Он захлебывался кровью, глядя в медленно светлеющее небо. Рассвет. Он не дожил до него всего несколько мгновений.
Когда первые лучи рассвета коснулись старой лечебницы, бомж, чей облик вновь принял вид безобидного, изможденного старика, вышел из здания. Его шаги были медленными, размеренными. Он подошел к месту, где Савелий наткнулся на штырь. Без лишних усилий, с неестественной легкостью, он снял тело подростка со стального штыря. Затем, беззвучно потащил его обратно, в темные недра заброшенной больницы.
Солнце поднималось выше, освещая пыль и разруху. Лечебница стояла тихо, безмолвно, словно ничего и не произошло. Только ветер, играя, шевелил порванными шторами в выбитых окнах, неся с собой едва уловимый запах железа. И никакого следа от пятерых подростков-хулиганов. Только эхо чьих-то криков, затерянное в стенах, которые видели и слышали слишком много.
Кукла
Утро для Сары начиналось не с рассвета, а с тишины. Не той успокаивающей тишины, что предшествует новому дню, а тяжелой, давящей, предвещающей неизбежное появление Марка. Его шаги по паркету были не просто поступью, а отсчетом, камертоном ее существования. Он был ее солнцем и ее луной, ее голосом и ее мыслью. Или, по крайней мере, так он считал.
Марк был мужчиной с острыми чертами лица, пронзительным взглядом и непоколебимой уверенностью в собственной правоте. Его мир был миром порядка, контроля и предсказуемости, где каждый элемент должен был занимать строго отведенное ему место. И самым важным элементом в этом мире была Сара, его жена.
– Сара, – его голос был подобен шепоту бритвы, – ты снова выбрала это платье? Мы же договорились, что сегодня ясный день. Синий цвет в солнечную погоду выглядит вызывающе.
Сара, уже по привычке, не поднимала глаз. Она лишь кивнула, ее плечи слегка опустились. В ее гардеробе висело несколько десятков платьев, но лишь Марк решал, какое из них "соответствует" дню, ее настроению (которое, естественно, должно было соответствовать его настроению) и даже ее внутреннему состоянию.
– Я переоденусь, Марк, – прошептала она, и ее голос был тонок, как ледяная корка на пруду.
Марк лишь усмехнулся, его губы растянулись в тонкую линию. Он любил ее покорность. Ему нравилось лепить ее, как глину, в свою собственную идеальную форму. Он выбирал для нее книги, он диктовал ей темы для разговоров с редкими гостями, он даже "помогал" ей формировать ее мысли, убеждая, что его логика превосходит ее интуитивные, женские заблуждения. Сара для него была незавершенным шедевром, который он с упоением доводил до совершенства. Его совершенства.
С годами Сара действительно изменилась. Ее когда-то живые глаза потускнели, взгляд стал блуждающим, а затем – пустым. Ее движения стали осторожными, механическими, словно она боялась разрушить хрупкую конструкцию, которую Марк так тщательно возводил вокруг нее. Ее улыбка, когда она все же появлялась, была вымученной, застывшей, как маска. Она стала идеальной женой по мнению Марка – безропотной, предсказуемой, бесшумной. Она стала его тенью, его отражением, лишенным собственной воли.
Однажды Марк бродил по пыльному блошиному рынку, ища что-то, что могло бы послужить новым штрихом в его коллекции антиквариата. Среди забытых вещей, старых книг и сломанных игрушек, его взгляд зацепился за нечто необычное. На старой бархатной подушке, покрытой слоем вековой пыли, сидела марионетка.