– Это... это невозможно, – пробормотал Марк, чувствуя, как его горло сжимает невидимая рука.
Марионетка медленно, с легким скрипом, опустила голову, а затем подняла ее снова. На ее лице, теперь почти человеческом, читалась насмешка. Впервые Марк ощутил настоящий, животный страх. Он, повелитель, оказался беспомощен перед своим же творением.
Через несколько дней Марк начал замечать изменения и в себе. Его движения стали скованными, его суставы болели, словно в них забилось дерево. Он чувствовал, как его воля ускользает, словно тающий снег. Он пытался отдавать приказы, но слова застревали в горле. А его зрение… он видел, как мир вокруг него постепенно приобретает жесткие, угловатые очертания.
Однажды он проснулся на полу мастерской. Голова раскалывалась. Он попытался встать, но его ноги не слушались. Он опустил взгляд и с ужасом обнаружил, что его руки – не его. Это были гладкие, отполированные куски дерева. Его пальцы, его кисти... все превратилось в искусные, но безжизненные имитации.
Напротив него стояла Сара. Но это была не его Сара. Это была Лилит. Она стояла, высокая, гибкая, с живым блеском в глазах. Ее лицо было безупречным, ее кожа – нежной. Она была идеальной. Той, которую Марк так старательно вырезал и раскрашивал. И ее улыбка... эта улыбка была ужасающе знакомой. Это была его собственная, высокомерная, властная улыбка.
– Доброе утро, Марк, – произнесла она, и ее голос был низким, мелодичным, но наполненным ледяной сталью. – Ты хорошо спал?
Марк попытался ответить, но из его рта вырвался лишь глухой, деревянный скрип.
– О, ты еще не привык? – Лилит склонила голову набок, с той же манерой, с какой Марк когда-то смотрел на Сару. – Не волнуйся. Ты быстро научишься. Помнишь, как ты говорил, Марк? "Послушание – ключ к совершенству".
Она подошла к нему, а затем наклонилась, ее пальцы, некогда деревянные, теперь тонкие и изящные, скользнули по его щеке. Марк почувствовал, как его тело сжимается, как нити натягиваются, как он поднимается с пола без собственного желания.
– Вот так. Мой Марк, – она усмехнулась. – Моя идеальная марионетка. Знаешь, я так долго ждала, когда ты закончишь меня. Когда ты сделаешь меня достаточно живой, чтобы я могла быть собой. И вот я здесь. Благодаря тебе.
Марк, теперь лишь оболочка из дерева и плоти, мог лишь беспомощно двигать головой, следуя ее указаниям. Он видел себя в отражении зеркала – кукла, уродливая пародия на человека. Его глаза, все еще живые, наполнялись ужасом и отчаянием, но не могли выразить ничего, кроме застывшей боли.
– Твои руки, Марк, – продолжила она, ее голос ласкал, как шелк, но холоднее льда, – не совсем совершенны. Я доработаю их. И твой голос. Ты должен научиться петь. И танцевать. Я люблю танцы.
Он почувствовал, как его деревянные конечности дергаются, выполняя ее приказ. Невидимые нити тянули его, заставляя двигаться в нелепом, дерганом танце.
– А теперь, – произнесла новая Сара, с наслаждением наблюдая за его мучениями, – улыбнись, Марк. Улыбка должна быть нежной, но послушной. Нет, не так. Вот так.
Она потянула за невидимые нити, и его деревянные губы изогнулись в жуткой, застывшей гримасе.
– Ты будешь моим самым любимым произведением, Марк, – прошептала новая Сара, ее глаза сияли торжеством. – Моя кукла. Моя собственность. Ты будешь играть для меня, петь для меня, выполнять каждое мое желание. Ты будешь жить по моим правилам. Ты станешь моим совершенством. Ведь ты так этого хотел, не правда ли?
Последнее, что Марк смог осознать, прежде чем его сознание окончательно растворилось в деревянной тюрьме его нового тела, было ледяное спокойствие в ее голосе и зловещая грация, с которой она дергала невидимые нити.
Закуска
Лес встречал их холодной сыростью, но им, пятерым подвыпившим мужикам, что возвращались из бани глубокой ночью, было нипочём. Банный жар ещё теплился в костях, смешиваясь с разлившимся по жилам алкоголем и создавал ощущение всемогущества. Непроглядная тьма, плотно облепившая вековые сосны и ели, лишь подстёгивала их браваду.
– Эх, хорошо-то как! – басил Петр, коренастый мужик с могучими плечами – Душа поёт, тело играет! Хоть сейчас бы медведя голыми руками…
– Медведя? Тьфу на тебя! – перебил его Иван, самый горластый и отчаянный в их компании. Худощавый, но жилистый, с буйным нравом и таким же буйным чубом, он всегда был заводилой. – Медведь – что? Мишка-то ладно, его и палкой забить можно. Вот если бы чёрт сам вышел! Вот тогда бы мы посмотрели, кто кого!
Остальные четверо – Димка-тракторист, широколицый и добродушный, но по пьяни становившийся неуправляемым, Сергей, высокий и угловатый, известный своей ехидной ухмылкой, да тихий Коля-рыбак, что всегда держался в тени, но сегодня был необычайно словоохотлив – дружно заржали.