Алексей резко затормозил. Он выключил двигатель, и наступила жуткая тишина. Но голоса не исчезли. Они звучали в его голове, теперь уже без всяких помех, чистые, отчетливые, как будто они всегда там были.
«…Видишь? Здесь мы все…» – прошелестел один.
«…Ждем новых попутчиков…» – добавил другой.
Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. В зеркале заднего вида он увидел свое отражение – измученное, исхудавшее лицо, ввалившиеся глаза, полные дикого, безумного страха. Но было и еще кое-что. Что-то чужое, мелькнувшее в его зрачках. Неуловимая тень, отблеск тоски и обреченности, который он прежде видел только в глазах других дальнобойщиков, застрявших в своей колеснице бесконечного пути.
Алексей схватил CB-радио. Он выдернул все провода, открутил антенну, а затем, с криком, полным отчаяния и ненависти, швырнул его об панель. Пластик разлетелся вдребезги, провода обнажились, размочалились. Он бил его кулаками, пока куски микросхем не остались в его окровавленных руках.
«Пошли вон! Убирайтесь! Я не ваш!» – рычал он, слезы текли по его грязному лицу.
Наконец радио было уничтожено. Его обломки валялись на полу кабины. Наступила мертвая, оглушительная тишина. Алексей замер, прислушиваясь. Ни шороха. Ни шепота. Ни голоса. Неужели? Неужели он свободен?
Он тяжело дышал. Медленно, с трудом, Алексей завел двигатель. Глухой рокот дизеля был единственным звуком. Он дал задний ход, развернулся и поехал обратно по грунтовой дороге, оставляя за спиной кладбище старых машин и теней. Он почувствовал облегчение, впервые за долгое время. И усталость. Невыносимую, всепоглощающую усталость. Он проедет еще немного, а потом найдет нормальное место для отдыха и поспит. Просто поспит.
Выехав на федеральную трассу, Алексей включил обычное FM-радио. Зазвучала легкая музыка, затем новости. Он почти улыбнулся. Все в порядке. Он справился. Он победил.
Он ехал, наблюдая, как первые лучи рассвета окрашивают небо в нежные тона. Еще один день. Он доедет до Ростова, сдаст груз, а потом… потом поедет домой, к Марине и Леночке. Ему нужен отпуск. Долгий-долгий отпуск.
Вдруг в его голове раздался шепот. Едва слышный.
«…Алексей…»
Сердце замерло. Он вздрогнул. Нет. Этого не может быть. Рация уничтожена.
Шепот стал громче, обретая форму. Теперь это был знакомый старый, хриплый голос.
«…Молодец, сынок… всё правильно сделал…»
Погребальная мелодия
Под золотистым светом антикварной лампы, чья колба по форме напоминала скорпионов хвост, Артур Граблин восседал в своем викторианском кресле, обитом темно-красным бархатом. Вокруг него теснились свидетельства его нечестивой страсти: китайские вазы династии Мин, мрачные гобелены из давно забытых европейских замков, инкрустированные перламутром японские шкатулки, хранящие лишь пыль и отголоски чужих жизней. Каждая из этих вещей была добыта с тщательностью хищника, терпеливо выслеживающего свою жертву, и с бессердечием могильщика. Артур был коллекционером, но не простым. Он был археологом чужой боли, искусствоведом чужого отчаяния. Его метод был прост и эффективен: найти одиноких, уязвимых стариков, обладающих семейными реликвиями, и с помощью отточенного до совершенства искусства обмана, запугивания или прямого шантажа вырвать у них эти сокровища за бесценок, или же, что гораздо чаще, не оставив им ничего.
Его последней целью стала скромная, на первый взгляд, музыкальная шкатулка. Информация о ней была скудна, но тем сильнее разжигала его аппетит. Согласно каким-то забытым легендам, она умела играть мелодии, отражающие самые сокровенные желания и страхи своего владельца. Бред, конечно. Очередная сказка для впечатлительных старушек. Но сам факт такой легенды уже делал ее редкой. А для Артура редкость была главным мерилом ценности.
Владелицей шкатулки была Елизавета Петровна, восьмидесятилетняя женщина, обитавшая в старом, промерзшем доме на окраине города. Ее жизнь, такая же невзрачная как и ее жилище, медленно угасала в окружении воспоминаний и крошечной пенсии. Артур Граблин, преобразившись в обаятельного искусствоведа из столичного музея, появился на ее пороге с улыбкой, от которой могла бы растаять ледяная глыба.
«Елизавета Петровна, добрый день! Я наслышан о вашей семейной реликвии – музыкальной шкатулке. Хотел бы просто взглянуть, если вы не против. Мы проводим исследования старинных механизмов…» – его голос был как мед, его глаза – как затуманенные стекла, сквозь которые просвечивало лишь одно – алчность.