Шкатулка, неподвижно лежащая на столе, пульсировала тихим, зловещим светом, едва заметным глазу.
Первые дни стали пыткой. Артур не мог спать. Как только он закрывал глаза, мелодия усиливалась, становилась невыносимой какофонией из стонов, плача и проклятий. Он пытался читать, но строчки расплывались перед глазами, а каждое слово заглушалось адской симфонией. Он попытался отвлечься, включил телевизор, но звуки шкатулки пробивались сквозь экран, искажая голоса актеров, превращая их в новые обрывки обвинений. Он чувствовал, как его рассудок медленно, но верно, начинает давать трещину.
Его некогда безупречно подобранные костюмы сменились намятой домашней одеждой. Его щетина росла, глаза стали красными, налитыми кровью, с черными кругами под ними. Он стал шарахаться от теней, прислушиваться к шорохам, которые стали частью бесконечной музыкальной пытки. Он начал разговаривать сам с собой, ругать шкатулку, умолять ее замолчать.
«Замолчи! Замолчи, проклятая вещь! Что тебе нужно?!» – кричал он в пустоту своего роскошного, но теперь такого жуткого дома.
Мелодия отвечала новыми голосами, новыми проклятиями, новыми стонами. Он слышал голос того, кого он обманул с фальшивым завещанием, голос той, кого он лишил единственной семейной фотографии, голос ребенка, которого он лишил будущего, забрав последние сбережения его родителей. Все его жертвы, живые и мертвые, встали против него в этой адской симфонии.
Отчаяние толкнуло его на безумные поступки. Он схватил шкатулку и попытался разбить ее. Сначала он ударил ее о край стола. Ни царапины. Потом он поднял ее над головой и со всей силы швырнул об мраморный пол. Вместо звука разбивающегося дерева, раздался лишь глухой стук, а шкатулка отскочила, будто сделанная из резины, и снова приземлилась на столе, продолжая свою мелодию, теперь уже с оттенками ехидного смеха.
«Ты что, чертова кукла?!» – прохрипел Артур, его голос был охрипшим и сломленным.
Он взял молоток, а затем и топор из чулана. Удары падали на дерево с яростью обезумевшего.
Доски, по которым он рубил, трещали, но шкатулка оставалась невредимой, ее невзрачная поверхность несла на себе ни единой вмятины. Он попытался сжечь ее. Собрал дрова в камине, поставил шкатулку в центр, поджег. Пламя взвилось, облизывая дерево, но оно не горело. Мелодия усилилась, и Артур почувствовал жар не от огня, а от собственного пылающего мозга. Через несколько минут, когда поленья прогорели, шкатулка лежала на пепелище, целехонькая, и пела свою жуткую колыбельную.
Он пытался выбросить ее. Вынес на улицу, оставил на помойке, уехал подальше на машине, наблюдая в зеркало, как мусоровоз увозит ее прочь. Но вернувшись домой, он обнаружил шкатулку лежащей прямо на подушке в своей спальне. Она ждала его, тихонько насвистывая свой мотив. Он пытался продать ее антикварам, но каждый, кто брал ее в руки, немедленно возвращал ее Артуру с непонятным ужасом в глазах. Никто не хотел ее. Никто.
Дни перетекли в недели, недели – в бездонную бездну кошмара. Артур Граблин некогда был воплощением элегантности, теперь же он превратился в живой скелет, обтянутый кожей. Его волосы поседели, глаза провалились, а кожа приобрела нездоровый землистый оттенок. Он перестал есть, редко пил. Его единственным занятием было отчаянное и безуспешное желание заглушить музыку.
Мелодия больше не была просто звуком. Она стала живым существом, сущностью, которая пожирала его изнутри. Она шептала ему о его грехах, о его обреченности, о том, что он никогда не найдет покоя. Она физически терзала его, вызывая пульсирующую боль в висках, пронизывающую боль в затылке, жжение в ушах.
Он сидел на полу своей гостиной, окруженный разбитой мебелью и опрокинутыми статуэтками – плодами его последних приступов бессильной ярости. Шкатулка лежала на ковре в центре, словно насмехаясь над ним. Мелодия достигла своего апогея. Это был не просто хор, это был вопль миллионов душ, адский диссонанс, который разрывал его мозг на куски.
«Прекрати! Пожалуйста, прекрати!» – Артур забился в конвульсиях,
пытаясь избавиться от звука, который теперь был везде и нигде.
В его голове промелькнула одна, единственная, последняя мысль, продиктованная отчаянным желанием тишины: *прекратить музыку любой ценой*.
Он пополз на кухню. Его движения были прерывистыми, дергаными. Мелодия следовала за ним, пронзая его до костей. Он схватил самый острый кухонный нож, лезвие которого блеснуло в тусклом свете.