Его пальцы дрожали, когда он поднес лезвие к уху. В его воспаленном мозгу возникла чудовищная логика: если нет ушей, нет и звука. Это было единственное, что он мог придумать. Единственный выход из ада.
Первый порез был неуклюжим, но глубоким. Кровь хлынула по его шее, заливая воротник грязной рубашки. Боль была невыносимой, но она казалась ничтожной по сравнению с адской симфонией. Артур заскулил, но не остановился. Он отрезал себе правое ухо, затем, с еще большим остервенением, левое.
Тишина. Он ждал тишины. Но ее не было. Мелодия продолжала звучать, теперь уже смешиваясь с шумом крови,вытекающей из ран. Она была внутри него, глубоко, не завися ни от каких органов чувств.
Он застонал, осознавая свою ошибку, но пути назад уже не было. Отчаяние сменилось абсолютным безумием. Если не уши, то что еще? Что еще является источником этого проклятого звука? Он начал резать себя, словно скульптор, пытающийся отсечь от себя невидимое, но ощутимое зло. Сначала он изуродовал себе нос, пытаясь избавиться от запаха гниения, который, как ему казалось, исходил от шкатулки, а затем от себя самого. Он отрезал себе пальцы, пытаясь заглушить вибрацию, которую чувствовал в кончиках. Каждая рана, каждый кусок плоти, отторгнутый от его тела, не приносил ничего, кроме новой, острой боли, которая, однако, все равно была меньшим злом, чем музыка.
Кровь текла рекой, заливая пол кухни, образуя лужу, в которой отражался бледный, безумный лик Артура. Его тело было обезображенным, но его глаза горели последней, отчаянной надеждой. Он упал на колени, истекая кровью, его легкие хрипели, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха.
Последние силы оставили его. Он рухнул лицом в лужу собственной крови. Мелодия, достигнув своего немыслимого крещендо, внезапно оборвалась. Абсолютная тишина. Наконец-то.
Шкатулка, лежащая в гостиной, слегка приоткрылась. Ее невзрачная поверхность блеснула, словно бронза на ее уголках вновь обрела свой первозданный блеск. Внутри, в ее крохотном механизме, что-то щелкнуло.
Последнее желание Артура Граблина было исполнено.
Полиция, спустя несколько дней, найдет его тело. Искалеченное до неузнаваемости, лежащее в луже запекшейся крови. В гостиной, на идеально чистом ковре, лежала старинная музыкальная шкатулка. Она была закрыта. Она молчала, в ожидании нового владельца.
Хозяин
Михаил, сторож старого заброшенного кладбища, жил в своей покосившейся сторожке так долго, что уже и не помнил, когда его быт был другим – без скрипа старых досок под ногами, без запаха сырой земли и вечной тишины, нарушаемой лишь шорохом листвы да криками ночных птиц. Он был частью этого кладбища, такой же древней и ворчливой, как и многие из его «постояльцев», чьи имена давно стёрлись с потемневших надгробий. Михаил любил выпить, но работу свою выполнял добросовестно. Каждую ночь он обходил свои владения, загребая сапогами жухлую траву, проверяя покосившиеся кресты, гоняя особо дерзких подростков, иногда умудрявшихся пролезть через дырявый забор в поисках острых ощущений.
Кладбище было заброшено уже почти полвека. Последнее официальное захоронение датировалось концом семидесятых. С тех пор оно превратилось в эдакий забытый уголок истории, где время, казалось, остановилось. Михаил чувствовал себя здесь хозяином, единственным живым монархом в этом безмолвном мертвом царстве. Ему нравилась эта власть, эта умиротворяющая безнадёжность. Он знал каждый закоулок, каждый могильный холмик, каждую скрипучую ветвь старого дуба у центральной аллеи. Здесь он был в безопасности, в своей предсказуемой и понятной тюрьме.
Тишина была его другом, а одиночество – привычной спутницей. Дни текли однообразно: проснуться, выпить чаю (или чего покрепче), обойти кладбище, что-то починить, поворчать на самого себя, приготовить нехитрый ужин, а с наступлением сумерек снова взять фонарь и совершить обход. И так год за годом, десятилетие за десятилетием. Он уже и забыл, как выглядит мир за пределами покосившегося забора, и не особо-то стремился вспоминать.
Но однажды, поздним осенним вечером, когда небо над городом расцвело тревожными багровыми отблесками заката, а Михаил уже успел налить себе первую стопку, тишину кладбища разорвал непривычный звук – натужный рокот старого двигателя. Михаил выглянул в окно сторожки. К воротам подъехал потёртый фургон,
явно не ритуальный. Из него вышли двое мужчин в серой униформе, их лица были хмурыми и усталыми.