– Сторож! – окликнул один из них, когда Михаил, кряхтя, вышел на крыльцо. – Открывай.
Михаил, прищурившись, оглядел незваных гостей.
– Чего вам тут надо? Кладбище закрыто. И давно.
– Знаем мы, что закрыто, дед. Но тут особый случай. «Неизвестный». Захоронение за счёт муниципалитета. Приказано здесь.
«Неизвестный». Это прозвучало так, будто они привезли не человека, а какой-то хлам. Михаил вздохнул. Нехотя он отпер массивный, проржавевший замок на воротах. Фургон въехал на территорию, его фары выхватили из темноты ряды покосившихся крестов, причудливые тени старых деревьев. Водитель сверился с какой-то бумагой.
– Самый дальний угол. Там, где ограда упала. За ним.
Михаил чуть не рассмеялся. За самым дальним углом, где ограда упала, было самое глухое, самое забытое место кладбища. Туда не хоронили даже в самые голодные времена. Это была заросшая бурьяном, холмистая пустошь, где изредка торчали разве что полуразрушенные фундаменты старинных склепов, давно разграбленных или просто осевших в землю. Туда даже Михаил редко заглядывал, опасаясь провалиться в какую-нибудь забытую яму.
– Да там и места-то нет нормального, – проворчал он, но подчинился. Муниципалитет – штука серьёзная.
Мужчины, не говоря ни слова, вытащили из фургона продолговатый, завернутый в брезент свёрток, который они назвали «телом». Он был необычайно лёгким. Легче, чем ожидалось от тела взрослого мужчины. Михаил, подсвечивая фонарём, видел, как брезент обвивает что-то тонкое и измождённое. Один из приехавших сказал, будто извиняясь:
– Бродяга. Умер в ночлежке. Странно умер, говорят. Ни следов насилия, ни болезней. Просто... иссяк.
«Иссяк», – это слово эхом откликнулось в голове Михаила. Будто не человек, а свеча, которую задули.
Они быстро вырыли неглубокую яму в рыхлой земле, без всякой церемонии опустили в неё брезентовый свёрток и закидали землёй. Ни креста, ни таблички. Просто холмик, который уже через неделю затянется сорной травой и станет неотличим от множества других безымянных неровностей на этом забытом участке. Напоследок один из мужчин сказал:
– Ну, всё. Нам пора. Подпиши вот тут, что всё как надо.
Михаил, плохо видя в темноте, нацарапал свою фамилию на какой-то бумажке. Фургон развернулся и так же быстро, как появился, скрылся за воротами, оставив Михаила одного с его новым, безымянным «постояльцем». Он постоял ещё какое-то время, глядя на свежий холмик, потом поплёлся обратно в сторожку, бормоча под нос что-то про «непорядок» и «нарушение покоя». В тот момент он даже не предпологал, как сильно окажется прав.
Первые странности начались уже на следующий день. Михаил проснулся с привычным похмельем, но к нему добавилось смутное ощущение, будто что-то не так. На столе, где вечером лежали его ключи от сарая, теперь их не было. Он нашёл их под кроватью, аккуратно сложенными. Михаил списал это на свою забывчивость и вчерашний алкоголь. Ну, мало ли, может, он их сам туда
уронил, а потом забыл.
Через пару дней это повторилось. Его любимая кружка, из которой он пил чай каждое утро, оказалась не на полке, а в раковине, хотя он отчётливо помнил, как мыл её и ставил на место. Мелкие предметы – спички, ножик, карандаш – появлялись в самых неожиданных местах. Сначала он злился, бормотал что-то про привидения, чтобы тут же отмахнуться от этой мысли как от глупости. Привидения? На его кладбище? Всю жизнь тут прожил, ничего такого не было! Это просто старость, да алкоголь мозги мутит.
Но потом начались звуки. Сначала тихие, едва различимые. Шорохи. Будто кто-то очень осторожно переставляет что-то в чулане. Или царапает стену снаружи. Михаил выходил, осматривал периметр сторожки, но ничего не находил. Ни следов, ни животных, ни ветра, который мог бы так странно свистеть.
Однажды ночью, проснувшись от жажды, он отчётливо услышал их. Царапающие звуки. Они доносились из-под пола. Медленно, монотонно, будто кто-то проводил острыми ногтями по дереву.
Шорк-шорк-шорк. Михаил замер. Холодный пот прошиб его спину. Это не мыши. Мыши так не царапают. И не так настойчиво. Эти звуки были… методичными.
Он подошёл к деревянной двери, прислушался. Звуки прекратились. Михаил простоял так минут пять, напряжённо вслушиваясь в ночную тишину. Ничего. Только стук его собственного сердца. Он повернулся, чтобы вернуться в кровать, и в этот момент звуки возобновились, на этот раз прямо под его ногами, под половицами.
Михаил резко отшатнулся. Он почувствовал, как волосы на заьылке встали дыбом. Это уже не было похоже на шутки старости. Или на пьяное воображение. Это было реально. И это было здесь. Под ним.