Войдя внутрь через пролом в стене, они оказались в огромном вестибюле. Воздух здесь был густым, как кисель, и пропитан специфическим запахом – смесью затхлости, земли и чего-то сладковато-гнилостного. В лучах фонарей было видно, что стены облупились до самой кладки, обои свисали лохмотьями, а мебель, некогда служившая пациентам, превратилась в бесформенные, покрытые пылью и ржавчиной кучи. И везде, абсолютно везде, была плесень.
Она покрывала стены причудливыми узорами, словно кто-то невидимый расписал их мертвенно-серым их бледно-зеленым граффити. Местами плесень была темно-синей, почти черной, местами – ярко-оранжевой, словно болезненные язвы. Она не просто росла на поверхностях; она была поверхностями, пропитывая их, становясь их неотъемлемой частью.
«Боже мой…» – прошептала Лена, прикрыв рот рукой. – «Это не просто плесень. Она какая-то… странная».
Алекс посветил фонарем на огромный нарост на стене, который пульсировал в мерцающем свете. Он был похож на чью-то гниющую плоть, покрытую миллионами крошечных волосков. «Это грибок, Лена. Обычный грибок. Просто очень старый и разросшийся. Отличные условия: влажность, темнота, органика…»
Но даже он не мог скрыть легкой дрожи в голосе. Этот грибок не был похож ни на что, что он видел раньше. Он казался слишком… необычным. Слишком "архитектурным". Он оплетал трещины, заполнял ниши, создавая иллюзию новой, болезненной структуры поверх старой.
Они двинулись дальше, их шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Каждый их вдох наполнял легкие частицами пыли и спор. Марк начал снимать на камеру, комментируя каждую находку. «Смотрите, старые картотеки! Все прогнило, но можно что-то разобрать. ‘Пациент номер 317, Агния Петрова, диагноз: шизофрения, мании преследования… исчезла 1972 год’. Жутковато».
Лена внезапно остановилась. «Вы слышите?»
«Что слышим?» – Алекс повернул голову, прислушиваясь. В окружающем их безмолвии не было ничего, кроме их собственного дыхания и далекого скрипа ветра в разбитых окнах.
«Голоса… Шепот… Будто кто-то зовет меня по имени», – ее глаза были расширены от страха.
Марк фыркнул. «Паранойя, Лена. Это место давит на психику. Воздух здесь не лучший. Просто пыль и грибковые споры. Наверное, тебе мерещится».
Но Алекс видел, как Лена дрожит. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы понять – это не просто нервы. Что-то было не так. Он посмотрел на стены. Серые наросты плесени, казалось, медленно расширялись в их присутствии, а некоторые пятна странным образом мерцали, как будто из них исходил внутренний, очень тусклый свет.
Они продолжили путь, углубляясь в лабиринты коридоров. Чем дальше они заходили, тем сильнее становился запах, тем плотнее и разнообразнее была плесень. В одной из палат они обнаружили детскую кроватку, полностью поглощенную мицелием, который превратил ее в нечто среднее между скелетом и коралловым рифом, покрытым бледными, светящимися пятнами. Это была палата для сирот, которую впоследствии переделали в часть лечебницы. Воздух здесь был особенно тяжелым.
Внезапно, Марк издал звук, похожий на подавленный крик. Его фонарь упал на пол, освещая потолок. «Там! Что это?!»
Алекс и Лена подняли свои фонари. На потолке, прямо над ними, медленно шевелился огромный нарост плесени, похожий на гигантский амебный организм. Он был черным, как уголь, и от него отделялись нити, медленно опускающиеся вниз, словно щупальца.
«Это просто грибок, Марк, расслабься», – Алекс попытался сохранить спокойствие, но его голос дрогнул. Он сам чувствовал, как его сердце бешено колотится. –
«Может, сквозняк…»
Но сквозняка не было. «Щупальца» двигались целенаправленно, словно пытались дотянуться до них. И в этот момент, в воздухе замерцали миллионы крошечных, светящихся спор. Они кружились, создавая фантомные тени на стенах, похожие на танцующие фигуры. Тени были причудливо длинными, тонкими, искаженными – человеческими, но не совсем.
«Мама?» – прошептала Лена, глядя на одну из теней. Ее глаза были полны ужаса и тоски. – «Мама, это ты?»
Алекс схватил ее за руку. «Лена, очнись! Это не твоя мама! Это иллюзия!»
Но Лена не слушала. Она сделала шаг вперед, протягивая руку к мерцающей тени, которая в ее сознании приобрела облик ее покойной матери. Марк, все еще потрясенный увиденным на потолке, стоял неподвижно, его лицо было искажено гримасой страха.