Гость рассказывал это будничным тоном, словно перечислял список дел по хозяйству. Иван слушал, разинув рот. Ужас смешивался с каким-то оцепенением. Он не мог поверить, что слышит это, и в то же время не мог не верить.
– А еще, – продолжал гость, откинувшись на спинку табуретки, – видел я твоего закадычного друга, Мишку-пропойцу. Помнишь, как вы с ним на троих брали, а потом он твою последнюю заначку украл, чтобы еще бутылку купить? Так вот, он теперь в Ледяных озерах. Там не огонь жжет, а лютый холод, пробирающий до самой сути души. Его замерзшие руки пытаются ухватить кружку, полную ледяной воды, но она каждый раз выскальзывает. И так – вечность. Он все время шепчет твое имя, Иван, и просит прощения. Но прощения там нет. Только холод.
При этих словах Ивана прошиб холодный пот. Мишка... Он умер лет десять назад от инфаркта. Иван тогда даже на похороны не пошел, пропивал последние гроши.
– Мишка... – прохрипел Иван. – Это неправда! Он был хороший мужик, хоть и воровал порой...
– Хороший, хороший, Вань, особенно для нас... – Гость вновь усмехнулся. – Для нас есть лишь деяния. А деяния Мишки были... мелкими, да. Но и наказание его – мелкое, но бесконечное. Вечная жажда и холод что пробирает душу.
Гость говорил еще долго. Он описывал адские пейзажи: реки кипящей смолы, поля, засеянные острыми осколками стекла, где грешники ползали на коленях, обдирая кожу. Он рассказывал о существах, что там обитали – не только демонах, но и о душах, что приняли облик тварей, потому что их грехи были так велики. Иван слушал, и картина ада рисовалась в его воспаленном мозгу с пугающей ясностью. Он видел, чувствовал запах серы и гниющей плоти, слышал крики мучеников.
Когда на востоке небо стало чуть сереть, а за окном послышались первые петухи, Чёрт поднялся.
– Что ж, Иван, пора мне. Но ты не скучай. Завтра я расскажу тебе о Кольке. Тот, что утонул в пруду, помнишь? У него там свои, особые развлечения.
С последним словом гость растворился в воздухе, словно дым. Остался лишь запах гари, который почти сразу исчез.
Иван остался один. Впервые за много лет он не чувствовал желания выпить. Только страх. И странное предвкушение следующей ночи.
* * *
С заходом солнца он ждал. Сначала – с ужасом, потом – с нездоровым любопытством. Гость приходил аккуратно, без опозданий, когда ночь вступала в свои полные права.
– Здравствуй, Иван. Сегодня я, как и обещал, поведаю тебе о Кольке.
Колька был давним соседом Ивана, погибшим, свалившись в пьяном виде в деревенский пруд.
– Твой Колька, Иван, – начал гость, усаживаясь на ту же табуретку, – он ведь любил топить свои горести в водке, верно? Ну так и там, в нижних сферах, для него есть особое местечко. Он теперь вечно плавает в озере, где вода – это слезы и желчь всех тех, кого он обидел, кого довел до слез своими пьяными выходками. А на дне этого озера лежат все бутылки, которые он выпил при жизни, они пустые, как и его душа. Зато над ним висит вечный туман из запаха спирта, дразнящий, сводящий с ума. Он захлебывается, но не умирает, задыхается, но не умирает, хочет пить, но не может напиться. Вечная агония, Иван. И ты знаешь, он тоже поминает твое имя. Говорит, вы вместе много чего натворили.
Иван слушал, и его мутило. Он вспомнил, как они с Колькой, молодые, крепкие, напивались до беспамятства, дрались, ломали заборы, пугали женщин. Эти воспоминания, раньше казавшиеся забавными проделками молодости, теперь обрели зловещий, жуткий оттенок.
– А бабка Глаша? – вдруг спросил Иван. – Та, что померла от старости? Она-то куда попала? Она ведь вроде праведной была, в церковь ходила...
Гость засмеялся. Это был негромкий, но очень едкий, ядовитый смех.
– Бабка Глаша? О, Иван, не обманывайся внешней набожностью. Ее язык был острее ножа. Она сплетничала, завидовала, осуждала каждого, кто ей не нравился. Она разрушала семьи своими словами, доводила людей до отчаяния, распространяла слухи, что хуже чумы. И знаешь, Иван, что теперь с ее языком? – Гость наклонился, и его светящиеся глаза, казалось, прожгли Ивана насквозь. – Теперь ее язык постоянно горит. Извергает пламя и дым, который она сама же вынуждена вдыхать. И каждое слово, что она произнесла при жизни, каждое злобное, завистливое, осуждающее слово – оно теперь кружит вокруг нее роем огненных ос, жаля ее без остановки. И самое страшное: ее заставляют слушать все те сплетни, что она когда-то произносила, но теперь они звучат голосами ее жертв, кричащих от боли.