Григорий, или просто Гриша, был самым старшим, лет под пятьдесят. Лицо изрезано морщинами, нос картошкой, синие вены на щеках просвечивали сквозь небритую щетину.
Он был некогда трактористом, но трактор давно сгнил, а он сам превратился в живую иллюстрацию пословицы "пьет горькую".
Степан, Степка, лет сорока пяти, бывший лесник. Здоровенный мужик с медвежьими плечами и вечно насупленным лицом. Был силен, но с годами и алкоголем сила уходила, уступая место дряблости и похмельной трясучке. Его жена сбежала в город лет десять назад, оставив ему пустоту в доме и жгучую злобу в душе.
Павел, Пашка, самый молодой, едва за тридцать. Худой, нервный, с вечно бегающими глазами. Он не был злым, скорее, запуганным жизнью и своими старшими товарищами. Единственный, кто еще иногда вспоминал о какой-то другой жизни, но эти воспоминания быстро тонули в очередной рюмке.
И, наконец, Игнат, Игнашка. Нечто среднее между Гришей и Степаном по возрасту, но заметно опустившийся. Его лицо напоминало побитую боксерскую грушу, а глаза часто бывали мутными от непрекращающегося запоя. Говорил мало, больше хмыкал и согласно кивал, когда остальные обсуждали очередную
бутылку.
Они сидели в прокуренной избе Гриши. На столе стояла початая бутылка "паленой" водки, добытой у местного "химика", и горка черствого хлеба. За окном выл осенний ветер, срывая последние желтые листья.
— Слыхали, мужики? — сипло начал Гриша, наливая по рюмкам. — Говорят, на Болотной Гати, что к Гнилому Сердцу ведет, ягоды пошли. Клюква, брусника…
— Клюква? — хмыкнул Степка, запрокидывая рюмку. — Туда ж и Леший не сунется, Гриш. Гнилое Сердце не любит чужаков.
— А что нам Леший? — махнул рукой Игнат. — Мы и сами как Лешие. А ягода – это ж деньги. А деньги – это ж водка! — Он заржал хриплым смехом.
Пашка молча сидел, ковыряя пальцем щепку на столе. В Гнилое Сердце ходить боялись даже самые отчаянные. Дед его, когда Пашка еще пацаном был, рассказывал, что там не просто болото, а место, где время остановилось, где застряли души утопленников и древние, забытые силы дремлют.
— Ну, Пашка, ты что молчишь? — толкнул его локтем Степан. — Страшно, что ли? Тебе ж, вроде, городскую девку обещали, если на ягоды сходишь…
Пашка вздрогнул.
— Ничего я не молчу. Просто… там же жутко. Говорят, там утопленники кричат.
Гриша фыркнул.
— Это пьяные мужики кричат. Слышали мы этих утопленников. Завтра пойдём. Утром. Пока не сильно нажрались.
Решение было принято. Утром, под серым, свинцовым небом, от которого веяло скорым дождем, четверо мужиков, с пустыми ведрами и не слишком трезвыми головами, двинулись в сторону Болотной Гати.
Тропа, если это можно было так назвать, была едва заметной, утопая в бурой траве и мшистых кочках. Воздух становился все тяжелее, влажнее. Запах сырой земли, гниющей листвы и чего-то еще, необъяснимо затхлого, давил на легкие. Вокруг возвышались старые, корявые ели и сосны, их ветви переплетались, образуя плотный, темный купол. Солнечный свет почти не проникал сквозь него, и внизу царил вечный полумрак.
Чем дальше они углублялись, тем сильнее менялся пейзаж. Под ногами хлюпала вода, проступающая сквозь мох. Деревья становились причудливее, их стволы покрывались наростами, похожими на уродливые лица. Тишина была неестественной, прерываемой лишь кваканьем лягушек и редким карканьем вороны.
— Вот же ж, мать вашу… — пробормотал Степан, поскальзываясь на скользком корне. — Чуть ноги не переломал.
— Осторожней, — предупредил Гриша. — Гнилое Сердце ошибок не прощает.
Пашка шагал последним, постоянно оглядываясь. Ему казалось, что за каждым деревом что-то прячется, что из-за каждого пня за ним наблюдают невидимые глаза. Влажный холод пробирал до костей.
Они вышли на небольшую, более открытую поляну, посреди которой лежал поваленный, огромный дуб. Его кора поросла мхом, а ветви, некогда могучие, теперь были лишь голыми, искривленными костями. Вокруг дуба, в низине, росла клюква. Ягоды были крупными, ярко-красными, манящими.
Мужики оживились. Наконец-то цель достигнута. Они бросились собирать, нагибаясь над кустами.
Через какое-то время, когда ведра начали заметно тяжелеть, Пашка вдруг замер.
— Слышите? — прошептал он, выпрямляясь.
Гриша, Степка и Игнат подняли головы, хмурясь.
— Что слышать? Комаров? — буркнул Степан.
— Нет… не комары. Будто… шепот.
Все притихли. Действительно. Где-то вдалеке, из глубины болота, доносился странный, едва различимый звук. Он был похож то ли на стон ветра в сухих камышах, то ли на приглушенный детский плач, то ли на отдаленный, гортанный шепот. Он был переменчивым, неуловимым, но отчетливо присутствовал.