Анна не жаловалась. Она знала, что это бесполезно. Учителя либо не замечали, либо предпочитали не вмешиваться, опасаясь связываться с влиятельными родителями Лео и Вероники. Класс молча наблюдал, отводя глаза, боясь стать следующей мишенью. Дома ждала равнодушная тишина пустой квартиры – родители были постоянно на работе, погруженные в свои проблемы, и не замечали бездонной пропасти в глазах дочери.
День за днём Анна угасала. Её некогда живые глаза потухли, превратившись в два темных озера печали. Она перестала реагировать на колкости, просто сжималась и пропускала всё сквозь себя, как мертвая вода. Но внутри неё росла безмолвная, обжигающая боль, которая постепенно выжигала всё, что было живого. Она чувствовала себя невидимой, ненужной, отвратительной – именно такой, какой её рисовали в словах и взглядах её мучители.
Кульминация наступила весной, когда над школьным двором витал запах цветущих тополей. Вероника, в очередной раз решившая поиздеваться, подкараулила Анну в женском туалете. Она выхватила из её рук дневник, в котором Анна писала стихи – единственное, что давало ей выход. Вероника зачитала отрывки вслух, искажая слова, высмеивая каждую строчку, пока к ней не присоединились Оля и Марк, появившиеся из-за угла.
«Посмотрите, Петрова у нас поэтесса! „Моя душа – как птица в клетке, мечтает о полете в небеса“! Фу, какая тоска! Тебе бы лучше о суициде написать, было бы актуальнее!» — Вероника смеялась так звонко, что эхо отражалось от кафельных стен.
Анна стояла, оцепеневшая, сжав кулаки, ногти впивались в ладони. Она видела, как её сокровенное, её последний островок надежды, рвётся на клочки под их насмешками. В её глазах не было слёз, только пустота.
В тот же вечер Анна шла по улице, не замечая ничего вокруг. Её ноги сами несли её к окраине города, туда, где среди зарослей бурьяна высились почерневшие стены старого заброшенного кирпичного завода – место, давно забытое людьми, тихое и безлюдное. Она прошла внутрь, туда, где раньше гудел станок, а теперь царил лишь ветер. Поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, где в потолке зияла дыра. Снаружи, сквозь пыльное окно, лилось тусклое вечернее солнце, окрашивая бетонные стены в оттенки ржавчины и тени. Анна огляделась. Здесь никто не найдёт
её сразу. Здесь она, наконец, сможет исчезнуть.
Неделю спустя, когда слухи о самоубийстве Анны Петровой утихли, превратившись в короткую вспышку новостей и пару дежурных фраз от директора школы, что «мы должны быть внимательнее к нашим детям», жизнь хулиганов вернулась в привычное русло. Но не надолго.
Первыми начали приходить сны. Сначала они были почти безобидными, мимолётными, едва запоминающимися.
Лео видел её в коридоре школы. Она просто шла мимо, не поднимая глаз, но на губах её играла странная, едва заметная улыбка.
Вероника видела её в классе, сидящей за своей партой, повернувшейся к доске. Её волосы были распущены, и сквозь них Вероника чувствовала её взгляд. Когда она поворачивалась, Анна улыбалась. Тихо, беззвучно, но так, что от этой улыбки холодок пробегал по спине.
Марк видел её на футбольном поле, наблюдающей за их тренировкой. Она сидела на лавочке, одна, и просто смотрела, слегка наклонив голову, будто что-то изучала.
Все они поначалу отмахивались от этих снов.
«Просто кошмар, бывает», «Переиграл в приставку», «Слишком много стресса в школе». Они не обсуждали это друг с другом, не связывали странные видения с мертвой одноклассницей. Но сны становились навязчивее, реалистичнее, и улыбка Анны – всё более зловещей.
Однажды ночью Димка, тот самый, что любил собачьи бои и с удовольствием издевался над слабыми, лёг спать после очередной победы своей бойцовской собаки. Ему приснился сон. Он оказался в огромном, грязном вольере, стены которого были обтянуты металлической сеткой, заляпанной кровью. Пахло сыростью, страхом и железом. В центре вольера стояла Анна. Она была одета в свою обычную серую кофту, но её лицо было мертвенно-бледным, а глаза – глубокими, безжизненными провалами. На её губах играла та самая зловещая улыбка, которая теперь не предвещала ничего хорошего.
«Димка, а ты любишь смотреть, как слабых разрывают на части, верно?» – прошептала Анна, и её голос эхом отдавался от стен вольера. «Ты любишь, когда сильные побеждают, а слабые
истекают кровью, потому что они недостаточно сильны, чтобы сопротивляться?»
Димка попытался ответить, но его голос застрял в горле. Он чувствовал, как земля под ногами пропитана чем-то липким и тёплым.
Вдруг из темноты вольера выскочили две огромные, разъяренные собаки. Их пасти были оскалены, клыки капали слюной, глаза горели красным огнём. Они были больше и свирепее, чем любая собака, которую он когда-либо видел на боях. Это были не просто псы, это были воплощения ярости. Они были голодны. И он был их целью.
Димка закричал, пытаясь отбежать, но вольер был мал, и Анна стояла прямо за ним. Он упал, споткнувшись о что-то скользкое. Собаки набросились на него с дикой яростью. Он чувствовал, как их клыки впиваются в его плоть, как разрывают мышцы, как острые когти царапают его кожу. Кровь хлынула, заливая его глаза, рот, уши. Он кричал, кричал от невыносимой боли, от ужаса, который поглощал его. И сквозь пелену боли он видел улыбающееся лицо Анны, которая склонилась над ним, наблюдая за его агонией с безмятежным удовлетворением.