Лео дошел до кульминации, до тех слов, которые он сам написал:
– «Анна, мы здесь, чтобы освободить тебя. Мы просим тебя…»
Именно в этот момент произошло нечто, что навсегда врезалось в их память.
Все огни, абсолютно все, – от керосинового фонаря в центре до мельчайшей свечи по периметру круга – резко, одновременно погасли. Не затухли от ветра, не догорели, а именно *погасли*, словно невидимая рука просто стерла их.
Наступила абсолютная, кромешная тьма. Такой темноты они не знали. Она была не просто отсутствием света, она была ощутимой, тяжелой, давящей. Казалось, она пожирала их, поглощала звуки, запахи, саму их сущность.
И в этой непроницаемой тьме они услышали его.
Тихий смех. Детский, чистый, но отчего-то абсолютно леденящий. Он пронесся над ними, эхом отражаясь от стен, искажаясь, становясь чем-то зловещим и нечеловеческим. Смех, полный издевки, смех, который никак не мог принадлежать ребенку.
Смех стих так же внезапно, как и начался. Наступила секундная, мучительная тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и бешено стучащими сердцами.
Затем раздался голос.
Он был тихим, почти шепот, но четким и проникающим прямо в сознание, словно звучал внутри их голов. Голос был девичьим, совсем юным, но в нем слышалась такая глубокая боль и злоба, что у подростков волосы встали дыбом.
– Вы… просите прощения? – голос Анны. Он был таким, каким они его помнили, но теперь в нем была искаженная, ехидная нотка. – Вы хотите, чтобы я вас простила?
Пауза, от которой кровь стыла в жилах. И затем, медленно, каждое слово отдавалось эхом в их парализованных ушах:
– Я прощу вас…
Подростки замерли, их сердца замерли вместе с ними. В этой фразе, в ее интонации, была невыносимая тяжесть, предвещавшая что-то ужасное.
– …когда вы присоединитесь ко мне на том свете.
Леденящие слова. Они пронзили их насквозь, вырвав из паралича. Это был не покой. Это было обещание. Угроза.
Первым закричал Марк. Его крик был диким, животным, полным чистого ужаса. Он дернулся, споткнулся и упал. Оля издала душераздирающий визг, ее руки метались в попытке нащупать что-то, кого-то. Катя, до этого казавшаяся самой сосредоточенной, просто рухнула на колени, закрыв рот руками, чтобы не закричать.
Лео почувствовал, как мир вокруг него сжимается. Слова Анны эхом отдавались в его голове, перечеркивая всю их надежду, все их усилия. Они не нашли прощения. Они нашли… приговор.
– БЕГИ! – закричал Лео, сам того не осознавая, его голос был охрипшим от ужаса.
Инстинкт выживания взял верх. Они рванули из круга, спотыкаясь в кромешной тьме, натыкаясь друг на друга, на невидимые препятствия. Никто не думал о фонариках, о пути, о чем-либо, кроме как подальше от этого места, от этого голоса, от этого обещания.
Марк поднялся, его ноги дрожали, но он бежал, слыша за спиной, как ему казалось, этот тихий смех, шепот.
Оля, рыдая и спотыкаясь, следовала за ним, ее руки были расцарапаны о невидимые обломки. Катя, сжимая в руках неиспользованные спички, бежала следом, ее дыхание было прерывистым, а слезы текли по щекам, смешиваясь с грязью.
Лео был последним. Он чувствовал затылком пронизывающий холод, словно Анна смотрела ему в спину. Он бежал, не разбирая дороги, только вперед, к едва различимому очертанию дверного проема, к спасительному выходу.
Они вывалились из цеха, почти кубарем, на холодный, промозглый воздух ночи. Ветер хлестнул их по лицам, но даже он не мог разогнать липкий ужас, который преследовал их. Они не останавливались. Они бежали через заросшую территорию завода, через проход в заборе, который Марк когда-то проделал, к своей машине, стоявшей на отдаленной дороге.
В машине царила гробовая тишина, нарушаемая только их тяжелым, судорожным дыханием и надрывным стуком сердец. Марк дрожащими руками завел двигатель. Фары прорезали тьму, и машина рванула с места. Никто не произнес ни слова. Они смотрели вперед, в пустоту, но каждый из них видел лишь темноту заброшенного цеха и слышал тихий, леденящий голос Анны, который обещал им «прощение». Прощение, которого они никогда не хотели. Прощение, которое означало лишь одно – они присоединятся к ней. На том свете.
Ритуал прощения провалился. Они не успокоили ее душу и теперь Анна висела тенью над ними.
Ночь опустилась на город, неся с собой не столько покой, сколько предчувствие неизбежного. Лео, Марк, Оля и Катя собрались в просторной, но на удивление неуютной гостиной Катиной квартиры. Истощенные двухдневной борьбой со сном, они напоминали призраков самих себя: бледные лица, красные от напряжения глаза, руки, дрожащие от избытка кофеина и чистого, животного страха. Смерти в их классе прекратились, но не исчезла та угнетающая аура, то жуткое ощущение, что Аня не успокоилась. Она ждала. Ждала, когда они ослабнут, когда их сознание, изможденное бодрствованием, распахнет двери в мир, куда ей было дозволено войти.