— Ну… за месяц ты начала делать успехи, — Родж говорил тихо, он едва заметно улыбался, цепляясь за крупицы счастья, которые пока еще были доступны, такие, как милое личико любимого человека. Когда времени почти нет, волей-неволей начинаешь ценить то хорошее и простое, что есть рядом, ведь все равно далеким мечтам, отложенным на когда-нибудь, не суждено сбыться. Не будет ни морских теплых приливов, ни детского смеха в гостиной. Не будет вообще ничего. А то якобы хорошее, чем разбойник жил раньше, он рад бы выдрать из себя с мясом и сжечь. Поэтому и старается не вспоминать оргии в тавернах, яростные драки в кровавом угаре и жалкие трепыхания обреченных жертв под своей тушей.
— У нас вроде еще булочки были, я принесу.
— Не надо… просто посиди со мной немного, — Родж обхватил ледяными руками ладошку Лили, такую горячую, такую живую.
— Ты красивая…
— Ты тоже ничего… — отшутилась девушка, но через секунду крупица иронии, загоревшаяся на ее лице, истлела и осталось лишь отчаяние. — Ты самый лучший.
Душегуб не ответил, и комнату окутало тягучее, вязкое, неловкое молчание. Казалось, еще миг и по его щеке пробежится предательская слеза. Но это не слеза страха, а слеза сожаления о бездарно потраченном времени, о зверствах, которые не исправить, не выжечь из памяти, о будущем, которого нет.
— Родж, а какой твой самый ужасный поступок? — Необычно серьезные нотки в спокойном и тихом голосе Лили больно полоснули по разбойнику, разбивая паузу.
Разумеется, Родж никогда не расскажет о разгромленных повозках, о кричащих пленницах, которых он без жалости в угаре вседозволенности насиловал прямо на земле. О десятках убитых торговцах и охранниках. О первой жертве, чьи крики до сих пор звучат где-то внутри глухим эхом. О хрусте ее пальчиков в своей лапище. О том зверином счастье, что он испытал, сломав ее полностью.
— Я даже всего не упомню из той дичи, которую натворил, Лили. Потому что мог и потому что молодой был… Свобода лихая в башку ударила. А свобода эта, как самый крепкий ром опьяняет.
— Ты так говоришь, будто тебе нравилось… — Теплая ладошка выскользнула из ледяных объятий, и Родж замер. То, чего он боялся весь последний месяц — что его сокровище прозреет и увидит в нем обычную мразь с окровавленными руками, кажется, случилось. И случилось это именно в тот день, когда ему вынесен смертельный приговор.
— А так и есть, Лилиан. Не верь этим оправданиям из книжек, мол, не мы такие, а жизнь такая. Моя правда в том, что… — разбойник просто не мог смотреть в пронизывающие изумрудные глаза сейчас, поэтому въедливо изучал свою бледную ледяную лапищу, которую еще недавно касались пальчики его сокровища, — мне нравилась лихая жизнь. Нравилась вся та ху… херня, что я совершал вместе с братишками. Думаешь, мне было жалко невинных людей тогда? Не-ет, не было. Никого. Ни единого. Потому что по нашим скотским законам слабаков надо жрать, а не жалеть. Я, блядь, даже спал хорошо и не ворочался, понимаешь!
Родж резко оборвал монолог и наконец набрался смелости взглянуть в лицо своему единственному солнцу:
— Я, как никто, заслуживаю мучительную медленную смерть. И я пойму, если ты уйдешь. Это правильно. На хер тебе тратить свое время и деньги на труп? Труп, который и человеком-то не был никогда.
— Это не так. Я знаю, — девушка прижала нестерпимо горячую ладонь к щеке душегуба, — если ты раскаиваешься, то ты уже человек, — на блеклом личике загорелась солнечная улыбка, одна из тех, которые Родж собрался перебирать в памяти в последний миг перед падением в серую бездну.
♥♠♠♠♠♠♠
Наступил новый день, и он был на редкость прекрасен, хотя бы потому, что разбойник не чувствовал себя раздавленной лягушкой на дороге. Он понимал, — таких дней в его уже довольно короткой жизни будет все меньше, а может, не будет и вовсе, вот и цеплялся за каждую минутку без жжения внутри, за каждую секунду без слабости. Сегодня, например, он даже способен сползти с кровати и, не шатаясь, дойти до обеденного стола, разве это не настоящее человеческое счастье? Счастье, которое он непростительно поздно стал ценить, растратив драгоценное время на попойки и грабежи.
Сквозь скромные занавески улыбалось яркое солнце, и ему отвечал детский смех играющих на улице сорванцов. Еще и закадычный приятель Брэди Боров решил заглянуть, дабы сожрать половину завтрака. И на сей раз он вежливо поинтересовался, дома ли его лучший друг и, получив утвердительный ответ, ввалился в уютное семейное гнездышко, не вытирая о коврик ноги.
— А чего глаза на мокром месте? — панибратски спросил он, разглядывая взъерошенного и грустного птенца, отперевшего дверь. Обычно Лили излучала жизнерадостность, подлетая к замкам, а тут перед Брэди стояла осунувшаяся и померкшая девушка в помятом платье.
— Родж, он, — она вытерла ладонью слезки, и ее голос стал заметно тише, — сам все расскажет…
— Ну, блядь, — Боров заранее приготовился к плохим новостям, вздохнул и уверенно зашагал в столовую-гостиную, пока Лили осторожно закрыла за ним дверь и блеклой тенью ускользнула прочь.
Брэди вскоре вальяжно развалился на одном из стульев и поставил в центр стола бутылку со своим пойлом, отбросив в сторону аккуратные кружевные салфетки. Ждал он недолго, от силы минуту, и как только его друг показался в поле зрения, вскочил с места, раскинув лапы для крепкого приветствия:
— Дружище, я рад тебя видеть! И заметь, сегодня я в выходной твой пришел, не ошибся!
Родж прошел мимо, проигнорировав объятия, и устало упал на табурет, опустив голову.
— Здравствуй, Брэди. Я скоро сдохну.
Улыбка медленно сползла с шокированного лица гостя. В итоге он, как дурак, стоял, раскинув лапы и буравя душегуба ошалевшим взглядом, пытаясь осознать полученную информацию. Затем он тоже упал на свой стул, сделал солидный глоток из принесенной бутыли и утерся замусоленным рукавом:
— Хуевые шуточки у тебя, Роджи…
— Это не шутка, Брэдворд. Доктор приходил и сказал, что у меня абре… арбесо… короче, редкая смертельная зараза. Не бойся, тебе она не грозит, если забудешь дорогу в бордель. — Родж потянулся за тем же винцом и жадно отхлебнул дешевенькое пойло. — А мне… остался месяц в лучшем случае.
— Да блядь! Надо… надо чет делать? Ты что, ляжешь и подохнешь вот так вот? Нужны деньги? Так мы, если все скинемся…
— Ни твои, ни деньги других лихих людей я не возьму, — отрезал душегуб.
— А как у друга, а не разбойника, возьмешь? Без возврата? — не унимался Брэди.
— И как у друга не возьму. Хотя бы потому, что у тебя нихуя нет. Так что да, я лягу и подохну.
— Блядь, а я только хотел рассказать, какая фигня тут приключилась… Друг мой, тот самый из банды Кзода, тот, что про проклятье и рассказал — пропал с концами, представляешь? Это ж, получается, злой рок всех найдет… даже тебя нашел, а ты сильнейший из всех, кого я знаю! — В глазенках Борова плескалась растерянность, смешанная с ужасом. Именно тем животным ужасом, с которым столько раз смотрели на Роджа обреченные пленницы перед кровавой оргией.
— А хуй его знает. Но это правильно. По совести. Я всю жизнь был мразью и причинил слишком много боли людям… — спокойно и размеренно ответил бывший бандит, разглядывая столешницу. — Твой знакомый, думаю, тоже не ангелочек, так что и не нечего роптать.
— Тебе болячка мозги выела до черепа, я не пойму? Если ты слабак, или еще хуже — девка, то и нечего по дорогам шараебиться. Сиди дома и вяжи носки и тогда не остановят тебя лихие люди, не снасильничают и не ограбят.
— Я тоже так думал, Бреди. А теперь… скоро умру. И знаешь что, — Родж вцепился глазами в изумленное лицо лучшего друга, словно молил о спасении, — из всей своей лихой жизни мне и вспомнить-то нечего.
— А я бы вспоминал, как мы вместе удирали от мясника с колбасой, и как за тобой смешно сосиски развевались, прям, шарфик, — душегуб тускло улыбнулся на фразу Брэди. — А еще… можно вспомнить, как мы впервые налакались вина и…
— Мы не были в банде тогда, а жили на улице. Херово жили, но все равно были счастливы. Были семьей и еще не успели никого убить, — возразил Родж. — Вот видишь, тебе тоже вспомнить нечего из лихой жизни.