Прими, душа, Иосифа терпенье
И Рождество — как начатый рассказ,
Ведущий через Крест — до Воскресенья.
ПРИХОД ЗИМЫ
И читана, и не прочитана
Зимы наступающей сага.
Сквозь щели на окнах сквозит она
И в обуви чавкает влагой.
На чёрных узорах распутицы
Всё вдумчивей и задушевней
Сюжетные линии чудятся
И тают в дымках над деревней.
Попарно, до быта убогого
У плохо раскуренной печки,
Как кроманьонцы — до логова
С добычей спешат человечки;
Отправятся спать. А величие
Ночной непроглядности ляжет
На дальний сарай по обычаю,
На ближнюю яблоню даже,
Застынет впотьмах над тропинками
И, оперевшись на крыши,
От речки с сырыми осинками
Вдруг ветром холодным задышит.
В стекольном шуршанье на лужицах
Снег истиной непреходящей
Пушинкою первой закружится,
Второю, без счета и чаще…
Проснусь. И, быть может, мне чудится
За тюлевой этой завесой
Не то в декорациях улица,
Не то музыкальная пьеса? —
Всё верно: за ближней обочиной
Сошлись все завязки сюжета.
Повествованье закончено
Мерцанием снега и света.
ГОРОД СЧАСТЬЯ
Прищур селёдки иваси
В рассоле банки мавзолейной,
Зеленоглазое такси,
И голос тянущий, жалейный —
Москва! В вихлявых этажах
Жестоковыйных новостроек
Ты прячешь затаённый страх
И птичий скрип блудливых коек.
В медовых хлопотах полёт
Разлит по водочным стограммам.
Тебе плевать, что нагло врёт
Пчелиный бог с телеэкрана.
Его плешивые крыла
И красный глянец партбилета
Ты как святыню берегла,
Как светоч Нового Завета.
И вот, на пяльцах пустоты,
На Боровицких и Арбатах
Рукою опытною ты,
Как трупик бабочки распята.
А потому не превозмочь
Всем солнцем меди колокольной
Твою шагреневую ночь
И вечный холод застекольный.
МОЛИТВА
В бездонной глубине, где Ты, —
Бездвижно каждое движенье.
Переживанья и мечты,
Беспамятство и вдохновенье —
Ещё не рождены. Земля
Безвидна и пуста, а в мире
Бессмертной музыки псалтири
Ещё не слышали поля.
Молчание молчаний. В нём
Своё Ты произносишь Слово,
И Слово тлен принять готово,
И время обессмертить в нём.
Тысячелетий спит уют
В ещё не бывших прегрешеньях,
А Ты уже стоишь вот тут,
Вместе со мною на коленях:
Бесплотный — ныне во плоти,
Незримый — ныне зрим воочью;
Отдавший жизнь, чтобы прийти
Ко мне сегодняшнею ночью.
И жизнь теперь передаю,
Какую есть, какую прожил,
Передаю с щёмящей дрожью
В десницу строгую Твою.
И, может, Ты, Который там —
Над временем и над пространством, —
Здесь всё моё непостоянство
Простишь?…
* * *
Зимой в лесу такая новизна!
На шёлке неба царственно застыли
Голубовато-серых елей шпили
И гулкая до звона тишина.
С лучистой безоглядностью с ветвей,
Как по ступеням Домского собора,
Нисходит свет и холод до мажора
До кобальта и зелени теней.
Я кислорода пригоршнями пью
Прозрачные и хвойные пилюли.
Но даль гиперборейскую смогу ли
Поймать губами, как поймал твою
Улыбку, о зима моя, Елена?
Легкокрылатой бабочкой в руке
Лелеять синь и передать в строке
Всю тяжесть снега, мёрзлый мёд полена
И треск огня в печи? Эгейский сон
Заснеженного коробка Приама
На русский лад, под куполами храма
И в византийском золоте икон –
Я пью за здравие твое, творенье,
И здравье ваше, о снежинок вязь!
Вернись же в тишину, стихотворенье,
Улиссом к отчим скалам возвратясь…
* * *
Трещит и щёлкает стальная печка,
Жар отдаёт, вздыхая и шурша.
На скатерти стола — слепая свечка
Трепещет, как заблудшая душа.
Безъэлектрические наши ночи
В глухом посёлке дачном — имя рек —
Глотает, как крамолу между строчек,
Но терпит молча двадцать первый век.
У печки, как то было в век двадцатый,
Как в девятнадцатый — над комельком
От вязи рукоделия лица ты
Не подымаешь. Я гляжу тишком
Поверх академического тома
На плеч сутулость, искры карих глаз.
И — каждая черта твоя знакома,
И не знакома — словно в первый раз.
Не знаю, я не знаю — потому ли
Под пули шли ревнивцы всей земли,
И германы в безумии тонули,
И огибали землю корабли,
Что всех дороже и ценней на свете
В круговращеньях чёрной пустоты