— Похоже, это совсем непростая задача: управлять людьми, способными на что-то подобное, — заметила Бриджет.
— Еще какая непростая.
— А не проще ли им… ну, честно работать?
Бенедикт сверкнул зубами.
— Возможно. Но, по-видимому, всегда отыщутся те, кто решит, что отобрать все, что им нужно, с помощью силы сравнительно легче и приятнее, чем упорно вкалывать для достижения цели. И оставляет кучу свободного времени.
— Не могу этого понять, — призналась Бриджет. — Как можно допускать существование гильдий, которые заняты различными махинациями?
— Причин сколько угодно, — сказал Бенедикт. — Если принят закон, кто-то положит много усилий, чтобы его нарушить. Такова природа человека. У гильдий есть определенные нормы поведения, неуклонное следование которым выставляет их не такой уж скверной альтернативой никем не управляемой преступности. Эти дьяволы нам знакомы… — Помолчав, он облизнул губы. — И они крайне могущественны.
— Не могущественнее Гвардии, надеюсь?
— Упорнее Гвардии, — пожал плечами Бенедикт. — Гораздо незаметнее Гвардии. И, конечно, они не подчиняются законам Копья. Того не легче, гильдии к тому же контролируют множество законных предприятий и, со своим влиянием, способны заметно влиять на политику хаббла. Они используют комбинацию страха, уважения, денег и профессионального мастерства, что делает любой конфликт с ними сложной и опасной задачей.
Бриджет сдвинула брови, задумавшись.
— Тогда… прости, если я неверно поняла, но разве Гвендолин не отправила только что этим могущественным опасным людям откровенное и довольно грубое послание? Практически приказ?
— Да, — невозмутимо ответил Бенедикт. — Отправила.
— Ого, — сказала Бриджет. — Кажется, это… не очень хорошо.
Бенедикт пожал плечами, продолжая на ходу стрелять своими кошачьими глазами направо и налево.
— Может, и так. А может, гильдии как раз уважают демонстрацию силы. Подобным людям свойственно воздерживаться от действий, не сулящих выгоды, — скажем, от нападения на прохожих, способных дать им отпор. Что явно по силам Ланкастерам.
Они свернули на очередную узкую улочку, и в этот момент Бриджет обратила внимание, как из фигуры Бенедикта исчезает внутреннее напряжение, а на лице появляется подобие улыбки.
— Это что значит? — спросила Бриджет.
— Мы на безопасной территории. Уже почти пришли, — объяснил Бенедикт. — В этой части хаббла гильдии бессильны.
— Почему?
— Они вызубрили урок. Связываться будет себе дороже, — сказал Бенедикт.
Миновав остаток заполненной зданиями улицы, они внезапно вышли из этого тесного лабиринта на открытое пространство с потолком обычной для хабблов вышины в пятьдесят футов над головами прохожих. Жилые дома попросту кончились, и расположенные на двух уровнях здания-близнецы оказались объединены ведшими наверх несколькими широкими деревянными лестницами, — так, словно проектировщики древности отказались вдруг продлевать преобразование исходной планировки хаббла дальше.
Прямо перед ними выросла прочная каменная стена десяти футов высотой с единственными воротами из окованных бронзой, полированных деревянных бревен. Прямо под этими вратами сидел мужчина в необычной хламиде горчичного цвета: ткань свободными складками спадала с его спины, но была аккуратно подвязана на предплечьях. Бледная голова сидящего была обрита наголо, глаза закрыты, ноги скрещены, а ладони небрежно лежали на коленях. Омедненный металлический прут около трех футов длиной лежал на каменных плитах рядом с правой рукой мужчины.
— Ого, — сказала Бриджет. — Это монах, следующий Пути?
Роуль шевельнулся у нее на руках — уши повернуты вперед, хвост мелко подрагивает от любопытства — и с интересом воззрился на сидящего.
— Ну, я на такое не способен, — поморщился мастер Ферус. — Сэр Бенедикт, вы не будете столь любезны?
— Разумеется, сэр, — кивнул Бенедикт. Немного повысив голос, он представил сидящего своим товарищам: — Это брат Винсент. Ему поручено хранить покой монастырских врат, поскольку его почерк донельзя отвратителен.
Брат Винсент улыбнулся, так и не открыв глаз.
— Сэр Бенедикт. Пришел ли ты учить или обучаться?