— Откуда вы знаете, что он записывал свой разговор с вами? — Огилви был раздражен и, мне показалось, склонялся на мою сторону.
— Я этого не знаю. Вот почему я и предлагаю обыск. Это бы меня окончательно убедило.
Огилви взглянул на командира. Уинтон едва заметно кивнул.
— Ну что ж, — Огилви повернулся ко мне. — Вы не возражаете против обыска?
— Нет, сэр, — ответил я. — Но я решительно возражаю против того, что меня подозревают.
— Я понимаю. Все это дело мне страшно неприятно, — он повернулся к Ленгдону. — Вы не осмотрите личные вещи Хэнсона, Лэнгдон? Все бумаги осмотреть самым тщательным образом, позаботьтесь, чтобы не осталось необысканным ни одного тайника. А вы, Хэнсон, пройдите с нами в комнату сержанта, и осмотрим все, что есть при вас.
Это была унизительная процедура. Огилви ничего не оставлял без внимания. Я понимал его дотошность. Он хотел удостовериться, что я абсолютно чист и был намерен доказать это.
Когда все закончилось и ничего инкриминирующего не было обнаружено, он лишь бросил:
— Это все, сержант Ленгдон, — и вышел из барака.
Он был в бешенстве от того унизительного положения, в которое его поставили. Этот эпизод доставил мне некоторое удовлетворение, так как в глазах низкорослого рабочего я заметил разочарование.
Теперь, когда пытка закончилась, я почувствовал возбуждение. Оно все же стоило того — теперь я знал двух подручных Вейла: рабочего, который утром подложил мне чертеж, и этого маленького человека со свежим круглым лицом и синими водянистыми глазами, в которых проглядывала мятущаяся настороженность.
Как только дверь за ними захлопнулась, в комнате воцарилась неестественная тишина. Я знал, что всем страсть как хочется обсудить происшедшее, но мое присутствие сдерживало их. Я предпочел выйти, чем остаться и выслушивать рассуждения и комментарии на мой счет. Закрывая дверь, я услышал голос Мики:
— Какая наглость — вламываются и проводят проверку!
Я закурил трубку и пошел к окопу поболтать с часовым, следящим за воздухом, маленьким валлийцем по фамилии Томас, который был настолько стар, что успел отпахать два года в последнюю войну. Он спросил у меня, что было нужно Огилви. Я рассказал ему, что произошло. Он подумал немного, потом сказал:
— Эти гражданские, они сразу в панику. Они до того доходят, что считают шпионами всех, кроме себя. Ей-богу, я помню один такой случай в восемнадцатом. Бедолагу расстреляли ни за что, ни про что. И все потому, что его в чем-то обвинил один гражданский. — И он принялся рассказывать длинную историю о солдате, которого расстреляли в Аррасе как раз перед началом большого наступления.
Под палящим солнцем было очень жарко. Я снял форменку и улегся на бруствер. Томас знай себе молол языком. Поговорить он любил. Я закрыл глаза. Свет, пробиваясь сквозь смеженные веки, казался красным. Я был доволен — дело двигалось, хотя я еще ничего не предпринял. Это казалось добрым предзнаменованием. И все же я испытывал неосознанное беспокойство. Едва избежал беды. Лишь по счастливой случайности я не находился сейчас под арестом и не ждал трибунала. В следующий раз мне уже может не повезти, а в том, что следующий раз будет, я был абсолютно уверен. Слишком уж они со мной в открытую играли, хотели, чтобы в течение последующих нескольких дней я не путался у них под ногами.
Но, как бы я ни был обеспокоен, это не помешало мне крепко уснуть, лежа на мешках с песком. Из-за умственного напряжения, вдобавок к нервному и физическому, от которых страдали все, я совершенно вымотался. Проспал я почти три четверти часа, а когда вернулся в барак, кое-кто все еще обсуждал происшествие.
— Если парня опознали на поверке, это еще не значит, что он нацист, — говорил Мики. — Во всяком случае, — подчеркнул он, — не он едет завтра на похороны своей бабушки.
При моем появлении воцарилось неловкое молчание. Я догадался, что вспышку донкихотства вызвал у Мики Четвуд. Но, как это ни странно, я уже не боялся их враждебности. Я чувствовал себя уверенно и непринужденно.
— Надеюсь, ребята, — заявил я, — вы уже решили для себя, нацистский я агент или нет.
Мои слова задели их за живое. Четвуд, Хелсон, Фуллер и капрал Худ — все, казалось, ведут себя так, будто это их не касается, но в них явно чувствовалась настороженность. И я знал, что по крайней мере Четвуд и Худ относятся ко мне с подозрением. Нужно было проявить максимум осторожности. Отныне все, что я скажу или сделаю, будет отмечаться. Я лег на койку, натянул на себя одеяло и сделал вид, что сплю.