По пути из Симферополя в Севастополь по дорогам двигались сплошные колонны пленных. Очень много румын в светло-зеленых потертых френчах. На головах — панамы, береты и даже высокие шапки. Немцы держались в колонках особняком. Лица равнодушные, выцветшие глаза. У каждого к поясу была пристегнута консервная банка. Аккуратисты!
Наши офицеры и солдаты, глядя на эти банки, иронизировали:
— А они предусмотрительные, представители «высшей» расы…
— С банкой у пояса не пропадешь!
Охрана у пленных символическая: один-два солдата на сотни человек. Бежать гитлеровцам все равно некуда, а они сами соблюдают порядок, следуя по крымским дорогам. Да, сейчас они покорны, ко всему безразличны. А всего несколько месяцев назад это были насильники и мародеры…
Чем ближе к Севастополю, тем больше разбитой немецкой техники. Кое-где еще не убраны трупы.
Находиться на улицах Севастополя тяжело. Нет улиц, нет кварталов — есть руины. В городе уцелели считанные здания. Возле Графской пристани — два дома, арка. Торчат трубы, мачты затопленных в бухте судов. Жителей почтя не видно. А может, их почти не осталось в городе. Кое-где еще рвутся мины.
По дороге на мыс Херсонес по сторонам сожженные и разбитые машины всех европейских марок, орудия, бронетранспортеры, повозки. Дышать становится тяжело. У берега разлагаются трупы фашистов и пристреленных битюгов. Видны затопленные баржи, лежащие на боку катера. У самой кромки берега — несколько плотиков, связанных из досок с закрепленными на них канистрами.
Вот и последний в Крыму аэродром гитлеровцев. Площадка небольшая, примерно 1000 на 1300 метров, сплошь заставленная поврежденными самолетами. Здесь остовы сгоревших ФВ-190, Ме-109, Хе-111, несколько самолетов связи типа «Физлер-Шторх». Развороченные землянки. И всюду трупы, трупы, трупы… Я не испытывал никакой жалости. Ничего, кроме брезгливости и отвращения. «Гости» были незваные, и свое получили.
Осмотрев кладбище разбитой техники, которое представлял собой аэродром в Херсонесе, я вполне был удовлетворен результатами нашей работы. Ведь и те стокилограммовые бомбы, которые мы подвешивали под крылья своих истребителей, тоже сделали свое дело.
Вернувшись на свой аэродром, я занялся текущими делами. Среди всяких дел одно оставило в моей памяти грустное воспоминание. Я распрощался со своим боевым самолетом.
Это было неизбежно. Як-1 Ферапонта Петровича Головатого прошел долгий боевой путь от Сталинграда до Крыма. Он оказался живучим, этот редкий подарок, и пережил многие самолеты, которые мы принимали в конце сорок второго года. Однако напряженные бои и полеты, открытое хранение на воздухе сделали свое дело. Стала коробиться обшивка крыльев, кое-где вспучивалось покрытие. Это уже было опасно, так как в воздухе при перегрузках во время боя обшивка могла быть сорвана, и самолет стал бы неуправляемым. Свой ресурс этот истребитель-трудяга честно выработал. Но списать его обычным порядком, как самый заурядный самолет, я не мог и потому попросил авторитетную комиссию в составе инженеров 8-й воздушной армии и нашей 6-й гвардейской авиадивизии дать по состоянию самолета официальное заключение. В состав комиссии вошел и инженер-инспектор 8-й воздушной армии Анатолий Леонидович Кадомцев. В сорок втором году вместе со мной Анатолий Кадомцев — тогда еще инженер эскадрильи нашего 31-го гвардейского истребительного авиаполка — принимал от Головатого этот самолет на заводском дворе.
На Кадомцева я обратил внимание осенью сорок второго года, когда принял полк. Я много времени уделял тогда подготовке материальной части — матчасть была сильно изношена — и потому довольно быстро присмотрелся к людям инженерно-технического состава полка, среди которых было немало знатоков своего дела. От их умелой и быстрой работы в ту пору — в период подготовки наступления под Сталинградом — во многом зависела боеготовность полка и дальнейшее его успешное участие в боевых действиях.
Кадомцев с первого взгляда ничем не выделялся среди техников и механиков. Он был скромен и сдержан в разговорах, постоянно возился с техникой, вечно ходил в промасленном затертом комбинезоне, и по внешним признакам его никак нельзя было выделить среди наших работяг-техников и механиков. Но вот однажды я задал ему какой-то вопрос и был удивлен его ответом. Собственно, меня удивила его речь — это была речь знающего, высокообразованного человека. Поговорив с ним, я поинтересовался его прошлым и выяснил, что он перед самой войной окончил академию Жуковского в одном потоке с инженером Дымовым, которого я хорошо знал по полку Николая Баранова. Передо мной был авиационный специалист высокого класса. Поэтому, когда мне вскоре потребовался хороший специалист для приема дарственного самолета Ф. П. Головатого, я без колебаний взял с собой инженера эскадрильи Анатолия Кадомцева. Впоследствии он был переведен из нашего полка в инженерно-техническую службу воздушной армии, и, хотя мне было жаль отпускать такого специалиста, я, конечно, не стал препятствовать его продвижению по службе. И вот теперь, после завершения крымской кампании, Анатолий Кадомцев поставил свою подпись под официальной экспертизой по состоянию самолета Ф. П. Головатого. По просьбе руководителей Саратовской области самолет был отправлен на железнодорожной платформе в Саратов и там установлен на центральной площади города для обозрения. Затем этот Як-1 передали в областной музей, где он экспонируется и поныне.