Я же написал Ферапонту Петровичу подробное письмо, в котором рассказал о ходе боев за Крым, подробно подытожил почти полуторагодовой боевой путь самолета, объяснил неизбежность списания машины и еще раз сердечно поблагодарил за подарок и за доверие. Вообще-то я регулярно переписывался с Ф. П. Головатым в течение всего времени нашего знакомства и периодически сообщал о наших боевых делах. В ответ я получал письма, из которых узнавал немало интересного о жизни в тылу, на моей родине в Саратове. Узнал также, что после освобождения Сталинграда саратовцы послали в героический город эшелон со стройматериалами и оборудованием и Ф. П. Головатый в составе делегации саратовцев побывал в Сталинграде. Очень подробно он писал мне о своих впечатлениях. В общем, мы постоянно держали друг друга в курсе всех дел, поэтому писать свое письмо из Крыма мне было грустно. Вместе с этим самолетом уходил в прошлое очень трудный и важный период моей биографии.
Нас по-прежнему занимали бытовые будничные дела: ремонт техники, обучение молодых летчиков. Несмотря на выпавшую нам передышку, на земле мы держали дежурные звенья, а наши разведчики продолжали летать на задания: на сей раз они выполняли специфическую работу — отыскивали затонувшие корабли. В хорошую погоду корабли, затонувшие на глубине 10–15 метров, с воздуха были отчетливо видны. Это уже шла работа в счет мирного времени. И вдруг — происшествие. Когда мне доложили подробности, я был удивлен: виновник происшествия — инженер-инспектор воздушной армии Анатолий Кадомцев…
Дело было так.
Один из летчиков дежурного звена — в тот день это был Иван Янгаев — увидел, что возле одного из «яков» возятся механик и инженер-инспектор воздушной армии Кадомцев. Кадомцева в полку все знали, знали его пристрастие к технике, поэтому Янгаев ничуть этому не удивился и обратил внимание на тот «як», когда он вдруг стал выруливать на полосу. Пробежав по полосе положенное, «як» вполне квалифицированно оторвался и стал набирать высоту. Анатолий Кадомцев самовольно произвел взлет…
Никогда до этого случая я не подозревал, что Кадомцев, блестящий авиационный инженер, был одержим затаенной страстью — мечтал стать летчиком. Я и многие мои товарищи через это уже прошли, мы тоже были одержимы желанием летать. Но то было в тридцатые годы — время относительно спокойное. А в условиях войны, когда каждый специалист был нужен и полезен прежде всего по своему прямому назначению, о переучивании, об овладении новой профессией никто не думал. Когда в полку появились учебно-тренировочные «яки» с двойным управлением, инженеру Кадомцеву часто приходилось перелетать с летчиками с аэродрома на аэродром. Думаю, во время этих полетов он и получал возможность потренироваться и, вероятно, показывал неплохие результаты. Во всяком случае, он всегда верил в себя как в будущего летчика и неоднократно обращался к главному инженеру воздушной армии с просьбой помочь ему переучиться. Но сделать это, конечно, было не просто. Видимо, чтобы как-то ускорить выполнение этого своего желания, Кадомцев и пошел на серьезное нарушение. Этот эпизод произошел на аэродроме Сарабузы.
Кадомцев грамотно взлетел, выполнил полет по кругу, во при посадке подломал самолет.
Помню, как после посадки он мне докладывал:
— Товарищ командир! Произвел самостоятельный полет…
— Уже наслышан и вижу… — хмуро оборвал я.
Дело грозило неприятными последствиями, в первую очередь самому Анатолию Кадомцеву.
— Мы отремонтируем… — глядя мне в глаза, виновато произнес Кадомцев.
В сорок втором году за подобный проступок Кадомцев попал бы в штрафбат. Время было суровое. Помню, один из участников боя «7 против 25» лейтенант Михаил Седов, уже известный боевой летчик, возвращаясь с боевого задания, забыл выпустить шасси. После тяжелого воздушного боя, кажется над Каховкой, он находился в сильном возбужденна. Такое бывало и с опытными летчиками. Седов посадил истребитель на фюзеляж и сделал это с таким мастерством, что, кроме нескольких царапин, на машине не было никаких других следов. Самолет был почти в полной исправности — хотя, как правило, в таких случаях двигатель заменялся. Командиру полка Николаю Баранову стоило тогда немалых трудов как-то смягчить наказание Седову. Трудные были времена…