И по сей день я убежден в том, что, если бы даже нападение фашистской Германии не оказалось бы для нас столь неожиданным, нам все равно в начальный период пришлось бы очень нелегко, так как мы имели дело с опытным и сильным врагом. Этого ни при каких условиях не надо забывать. Время дало нам возможность в достаточной мере объективно проанализировать все возможные соотношения, и подобный вывод не кажется мне ни поверхностным, ни скороспелым. Что же касается авиации, то помимо военно-исторических знаний я имею возможность анализировать свой собственный боевой опыт и опыт моих товарищей. Из этого опыта я знаю, что в первые полтора-два года войны в воздухе мы имели дело с опытными и хорошо подготовленными летчиками. Они были хорошо подготовлены не только в индивидуальном плане, но и — что очень важно! — владели тактикой современного группового боя. В период боев за Сталинград мне, например, не раз приходилось видеть, как немецкие летчики на «мессершмиттах» садились на проселочные дороги и взлетали с них. Для меня, летчика, одна такая деталь говорила о многом. Расстояние между колесами «мессершмитта» было небольшим, а это был скоростной истребитель. Следовательно, на разбеге и на пробеге он был не слишком устойчив. А что такое обычная проселочная дорога — знает каждый. Чтобы сесть на нее, а потом взлететь, надо быть хорошим летчиком. Они это делали на моих глазах. Не надо забывать, что «мессершмитт» по своим основным данным — скорость, вооружение, потолок — превосходил И-16 и И-153 (основные машины, на которых мы начали войну). Ты идешь на предельной высоте своего И-16, а он над тобой и, как мы тогда говорили, «пасет» тебя, выжидая момент, когда ты зазеваешься или допустить ошибку. При том долгом и весьма ощутимом неравенстве сил, с которым мы вели бои много месяцев, каждый сбитый фашистский самолет, конечно же, имел для нас большее значение, чем такой же самолет, сбитый, скажем, в сорок третьем или сорок четвертом году, когда наше преимущество стало неоспоримым и необратимым.
В сорок третьем году, когда мы стали получать в достаточном количестве «яки» и «лавочкины», когда в массе своей мы стали опытными и умелыми воздушными бойцами и повыбивали наиболее сильных и подготовленных немецких летчиков, воздушный бой, можно считать, стал уже не подвигом, а действительно профессиональной работой. По-прежнему тяжелой, связанной со смертельной опасностью, но все же работой. А в сорок первом и в сорок втором, при всех нехватках и том сверхнапряжении сил, в котором находился каждый воюющий летчик, это скорее было подвигом. Не случайно из тех, кто начал воевать с первых дней, в летном составе уцелели буквально единицы. В массе своей до победы дожили те летчики, которые начали воевать в сорок третьем году и позднее.
С учетом всех этих аспектов связано и наше отношение к сбитым самолетам противника в тот период. Мы тогда не слишком заботились о личной славе. Главной задачей было поддерживать и воспитывать молодежь, поскольку опытных летчиков недоставало. Нормальный психологический климат в полку имел первостепенное значение. Необходимо было внушить молодым летчикам уверенность в своих силах, и мы часто поощряли молодых, участвовавших в групповых боях, тем, что записывали на их счет сбитые самолеты. Такие меры давали хорошие результаты: молодежь быстро мужала в боях. Я знал немало летчиков, настоящих асов, у которых за первые полтора года войны было сбито от полутора до двух десятков вражеских самолетов, но эти машины за ними числились не все, а были записаны на группу. В сорок третьем году, когда особым образом стали отмечать летчиков, сбивших десять и более самолетов противника, групповых стало меньше. Полагаю, что большинство истребителей из тех, кто начал воевать 22 июня 1941 года, испытывают чувство удовлетворения за многих своих воспитанников, которым они в трудные времена не напрасно адресовывали сбитые самолеты врага.
Когда в конце сорок первого года мы получили Як-1, то почувствовали в своих руках надежное оружие. Теперь предстояло научиться бить им противника. В этом отношении зима сорок второго года была для нас хорошей школой. К весне мы приобрели боевой опыт во встречах с различными истребителями противника, успешно сбивали бомбардировщики Ю-88, Ю-87, разведчиков типа «Дорнье». Освоив стрельбу эрэсами, мы стали чаще, чем раньше, сбивать и такую живучую машину, как тяжелый бомбардировщик «Хейнкель-111». Не раз мне приходилось атаковать Хе-111 пушечным огнем, но не всегда удавалось сбить его. Лишь после того как уничтожишь стрелка на борту самолета и подойдешь к нему вплотную, можно было стрелять на поражение. И то не без труда: очень живучий был самолет. При попадании эрэсов картина, конечно, была другая. Но эрэсы более целесообразно было применять по группе бомбардировщиков. Как правило, это приводило к расчленению группы, что существенно облегчало дальнейшую работу на поражение цели.