Уже к исходу второго дня наступления группы Ю-88 и Хе-111 непрерывно висели в воздухе, и нам приходилось работать с полным напряжением сил. Мы довольно успешно применяли эшелонирование, учитывая высокую скороподъемность Ме-109ф. Над своей ударной группой, которой обычно ставилась задача атаковать бомбардировщики, мы, как правило, имели одну или две пары «яков» — на 600–1000 метров выше. Эти пары должны были связывать боем Ме-109ф, давая возможность основной группе уничтожать бомбардировщиков.
Такая тактика вполне себя оправдала. В те дни нам удалось вытеснить истребители противника из районов, где действовали немецкие бомбардировщики, и, таким образом, борьба с бомбардировщиками облегчалась. Но нас было мало. Беспрерывные вылеты на отражение бомбардировочных ударов изматывали личный состав полка, и вскоре усталость летчиков, а также неизбежные повреждения самолетов дали себя знать. В этих боях погиб Дмитрий Король и был подбит другой опытный летчик — Долженко. Долженко, правда, сумел посадить самолет на одну стойку шасси и тем самым сохранил машину для дальнейших боев. На поврежденном самолете приземлился в поле и Александр Мартынов, но техники за ночь подремонтировали машину, и на следующий день Мартынов мастерски взлетел с очень небольшой площадки, где ремонтировался истребитель.
В те дни мы много летали. Как ни странно, но отдельные вылеты чаще всего запоминаются во время нормальной режимной работы. А когда наступают тугие времена и ты живешь в предельном напряжении — тебе некогда расслабляться после посадки. Ощущения размываются, у тебя вообще нет ощущений — все съедает усталость. Но даже в тех условиях один вылет мне все же запомнился накрепко…
Подняли нас в срочном порядке под вечер, когда по всем признакам боевой день уже можно было считать завершенным. В сумерки гитлеровцы рискнули послать несколько небольших групп бомбардировщиков бомбить наши войска, очевидно полагая, что наши истребители вряд ли рискнут действовать в быстро сгущающейся мгле.
Положение на земле в те дни было тревожное. За два-три дня боев, прошедших от начала наступления, наши войска продвинулись на двадцать — двадцать пять километров к западу. И без того узкий Барвенковский плацдарм вытянулся еще больше, почти клином, и на этом наше наступление стало выдыхаться. Войска с большим трудом сдерживали контратакующего противника, а противник, подтягивая резервы, все усиливал и усиливал давление на фланги нашего вытянувшегося клина и особенно серьезно готовился ударить под основание выступа, чтобы подрезать весь клин целиком. Намерения противника в сложившейся обстановке предугадать большого труда не составляло. На это, в частности, указывал и характер интенсивных бомбардировок, которыми противник изматывал наши войска. Но днем бомбить мы мешали, поэтому гитлеровцы решили бомбить в сумерки.
После взлета я повел группу в район действий вражеских бомбардировщиков и вскоре увидел шесть Ю-88 недалеко от поселка Петровское. «Юнкерсы» пришли без прикрытия: немецкие истребители редко появлялись в темное время суток.
Мы атаковали врага с ходу. Я видел, как из чрева бомбардировщиков стали беспорядочно сыпаться бусинки бомб. Замысел врага был сорван, но мы, пользуясь благоприятной возможностью, еще некоторое время преследовали группу и двух Ю-88 сожгли. Правда, преследуя Ю-88, мы довольно далеко ушли от аэродрома.
Как ни быстро на этот раз мы расправились с бомбардировщиками, темнело еще быстрее. На юге вообще темнеет быстро, сумеречный период длится недолго. Земля просматривалась плохо, контрастнее стали вспышки разрывов в очаги пожаров. Пожары высвечивали клочки земли на небольшом радиусе, а дальше все поглощала тьма. Мы были в воздухе над узким вытянутым клочком земли, который с трудом удерживали наши усталые войска. Где-то в основании этой территории лежал наш аэродром, который предстояло найти, а ошибиться в таких условиях проще простого. Я был старшим и единственным летчиком в группе, кто вообще имел некоторый опыт полетов ночью. Остальные целиком зависели от меня. Положение было довольно трудным: я знал лишь общее направление на аэродром, но увидеть его, конечно, не мог. Ни радиопривода, ни пеленгаторов не было, и я, испытывая сильную тревогу, уподобившись летучей мыши, вел в темноте группу, надеясь только на свой опыт и интуицию.
Летчики подошли ко мое вплотную, прижались. Я их понимал: у них была только одна задача — не потерять во тьме ведущего и друг друга. Так мы и шли некоторое время компактной группой. Но когда по моим расчетам мы приблизились к аэродрому, я понял, что ни за что его не найду, если мне не помогут с земли. А для этого нам надо было подойти совсем близко к Марьевке, чтобы нас на земле услышали по гулу моторов…