Сказать, что я испытывал предельное напряжение, — значит, ничего не сказать. Я совершенно точно знал, что без посторонней помощи нам просто-напросто здесь не приземлиться. И если мы, вопреки моим надеждам, проскочили аэродром стороной, то наше положение — аховое. Я уже начал сомневаться в том, правильно ли определил курс. И вдруг — справа по курсу ракеты! Одна, вторая, третья… Делаю доворот на ракеты и вижу, как внизу под нами сразу запылали два больших костра. Это был наш аэродром.
Быстро определил направление захода на посадку. Дал сигнал на перестроение в правый пеленг. Захожу на посадку. Садиться надо с первого захода — костры долго гореть не будут. Костры далеко видно, и для вражеских бомбардировщиков это идеальная цель. Разжигая костры, Баранов сильно рисковал, но у него, как и у нас, не было другого выхода.
Приземляюсь. В свете костра земля просматривается хорошо. Быстро сруливаю влево, освобождая полосу, и мой самолет сразу же растворяется в темноте. Из кабины вижу контуры людских фигур — люди поддерживают огонь в кострах. Следом за мной, без заминок, один за другим садятся все остальные летчики группы. Последний приземлившийся «як» еще бежал по полосе, когда начали спешно гасить костры. Все! Обошлось…
Пока садились мои товарищи, я все еще оставался в кабине. Не было сил вылезти из самолета. Потом выбрался. Надо было идти к Баранову, докладывать о проведенном бое. Но Николай уже сам спешил ко мне. И снова я почувствовал отношение не командира, но друга, надежнейшего, вернейшего друга. Николай обнял меня, поцеловал и сказал только:
— Спасибо!
К самолету уже подходили прилетевшие летчики. Баранов повернулся, оглядел людей и, вкладывая в короткие слова все еще не прошедшие переживания, произнес:
— Молодцы, ребята!
Только тут напряжение стало отпускать меня, и я почувствовал страшную усталость. Сразу захотелось спать…
В последующие дни обстановка резко ухудшилась. На Барвенковском выступе возникла угроза окружения наших войск.
В один из дней к нам на аэродром прибыл полковник Рафалович, который командовал авиацией, поддерживающей 6-ю армию. Мне была поставлена задача произвести воздушную разведку в районах Славянска и Балаклеи. Характерным было то, что оба эти населенных пункта находились у основания Барвенковского выступа: Славянок — с юга, Балаклея — с севера. Мы же базировались в глубине выступа, ближе к Лозовой, Задание я должен был выполнять с напарником, но напарник при выруливании застрял в грязи и подняться в воздух не смог. Я взлетел один.
Растолковывать мне смысл задания не было необходимости. Я хорошо понимал, что это значит. Попросту говоря, мне было поручено увидеть с воздуха, насколько реальна угроза окружения. Войска противника готовились закрыть горловину Барвенковского выступа, а может быть, уже начали ее сжимать. Это и предстояло выяснить.
То, что я увидел, носило неутешительный характер. У Славянска и особенно у Балаклеи противник накапливал крупные силы. На дорогах я видел оживленное движение. В прилегающих районах накапливалась мотопехота, артиллерия. По хуторам и рощам удалось обнаружить танки — немцы и не старались их хорошенько замаскировать. И, насколько можно было судить по движению на дорогах, силы противника все прибывали и прибывали. С нашей же стороны все как будто вымерло. Лишь изредка можно было зафиксировать орудийные вспышки — артиллерии было мало. Даже на глазок при простом сопоставлении было видно, что подтягивающиеся силы противника намного превышают возможности наших обороняющихся частей. К тому же бомбардировочная авиация противника продолжала интенсивно обрабатывать позиции наших войск.
Вернувшись, я обо всем увиденном подробно доложил Рафаловичу. При моем докладе присутствовали командир и начальник штаба полка. Рафалович сидел на траве, разложив карту, и по ней словно бы читал все то, что я говорил. Очевидно, многое было ему известно еще до моего вылета, и этот вылет подтвердил то, что он знал. Когда я закончил, он поднял голову, окинул нас взглядом и, сощурившись, вдруг сказал:
— Все! — А потом потянулся, закинул руки за голову и лег в траву, устремив взгляд в небо. Хороший был день, солнечный, теплый. Высокое голубое небо, отрешенное от войны, от всех наших человеческих забот, как бы пыталось внушить нам, что все это наваждение, не более того…