Налеты авиации противника на железнодорожные узлы Купянск, Волчанск продолжались. Летчики нашего полка и соседних — полков Татанашвили и Суворова — беспрерывно вылетали на отражение налетов. Мы встречали немецкие самолеты на подходе к цели, многих из них сбивали, но при этом и сами несли потери.
В один из дней бой, который начался между нашими и немецкими истребителями севернее железнодорожного узла Купянск, перерос в воздушное сражение. Около полусотни истребителей находились в огненной карусели, из боя выходили без горючего и без боеприпасов, а со стороны в свалку включались все новые и новые группы. Горели на земле сбитые машины, уходили поврежденные.
Мне пришлось участвовать в том бою, когда он был уже в самом разгаре. Я пришел с восьмеркой на большой высоте, оценил ситуацию и дал команду действовать парами, удерживая высоту, которая обеспечивала нам разгон и результативную атаку. В таких боях, когда район боя насыщен самолетами, помимо пулеметно-пушечного огня большую опасность представляет возможность случайного столкновения. Гибель некоторых опытных летчиков нередко была вызвана именно этим обстоятельством: ведь скорости огромные, а пространства для маневра мало. В этом бою погиб один из моих боевых друзей по славной семерке замечательный летчик Василий Скотной. Впоследствии нам так и не удалось найти место гибели его самолета. Не вернулись из этого боя также летчики нашего полка лейтенант Каминский и сержант Долженко. Вскоре, к нашей большой радости, выяснилось, что Каминский спасся на парашюте, а Долженко был тяжело ранен и попал в госпиталь. Большие потери в этом бою понес и противник. Тем не менее рассчитывать на передышку не приходилось, и уже на следующий день с утра мы, как обычно, приступили к боевой работе.
Через много лет после войны в своих мемуарах маршал Г. К. Жуков употребил слово «катастрофа» как определение всего того, что произошло в мае сорок второго года на харьковском направлении. Маршал Жуков из одних лишь эмоциональных побуждений столь сильных слов не употреблял. Это был человек, который не только видел войну в том ее гигантском масштабе, который до сих пор трудно воспринимать и взвешивать, но и нес высочайшую ответственность перед народом за ход боевых действий как один из ведущих военных руководителей. И именно он употребил слово «катастрофа» как наиболее точное в данном случае.
Дело было не только в том, что под Харьковом в результате недооценки сил противника мы потеряли большое количество людей и техники. С точки зрения военно-исторического анализа тяжелейшие последствия нашей неудачи под Харьковом заключались в том, что противник получил стратегическую инициативу, которой немедленно воспользовался, организовав на юге наступление большими силами через Донбасс в расходящихся направлениях на Сталинград и Северный Кавказ. Без всякого преувеличения можно сказать, что неудача под Харьковом во многом предопределила весь тяжелейший сорок второй год. И хотя между Харьковом и Сталинградом лежала огромная территория, ход событий в мае — июне сорок второго года дал основания современным военным историкам рассматривать те бои как начало боев на дальних подступах к Сталинграду. Не прошло после наступления под Харьковом и трех месяцев, как все мы — уцелевшие участники боев на Барвенковском выступе — оказались бойцами Сталинградского фронта.
В небе Сталинграда
После тяжелых боев на воронежском направлении и в Донбассе войска Юго-Западного и Южного фронтов с 28 июня по 24 июля отступили на 150–400 километров, оставив Донбасс. Гитлеровские войска вышли в большую излучину Дона и создали непосредственную угрозу Сталинграду и Северному Кавказу.
В те дни авиационные части вынуждены были часто менять места базирования. Вылеты на новые аэродромы — Сватово, Ново-Псков, Россошь — как правило, сочетались с выполнением боевого задания — на прикрытие своих отходящих войск, на прикрытие переправ через реки, на штурмовку. Случались и вылеты «особо срочные» — когда мы выходили из-под удара. Таким был наш вылет ранним утром с аэродрома Евстратовка под Россошью.