Что ж, как говорится, нет худа без добра. Не было счастья, так несчастье помогло. Не уехал поездом, так улечу самолетом. Буду доставлен прямо на аэродром, к дому. Быстро, как только могу, иду к бомбардировщику, хотя знаю, что он еще не заправлен. Чувство радости и большой удачи переполняет меня.
У самолета никого не было. Осматриваю все кабины - они открыты: тоже никого. Видно, от расстройства ребята, как и тот старший лейтенант, потеряли бдительность. Нельзя же оставлять самолет без присмотра на чужом аэродроме. В экипаже четыре человека. Хотя бы воздушного стрелка оставили для охраны.
Кладу свой солдатский вещмешок с провизией на землю под самолет, на вещмешок - палку и начинаю ждать прихода экипажа. Ко мне подходят несколько молодых летчиков-истребителей в комбинезонах и интересуются некоторыми техническими характеристиками Ила. Я охотно отвечаю на их вопросы, прекрасно понимая, что каждый летчик, а тем более истребитель, должен хорошо знать как самолеты противника, так и свои. Иначе может повториться то, что случалось в начале войны, когда истребители сбивали свои же бомбардировщики. Летчики, естественно, заинтересовались кабиной пилота и попросили разрешения осмотреть ее. Я разрешил и уж кстати подробно объяснил назначение всех приборов. Один из самых любопытных, обратив, наверное, внимание на мою внешность, спросил:
- А вы кем летаете на этом самолете?
Раскрываться не было смысла, и поэтому я скромно ответил, что летаю стрелком.
- Надо же, стрелок, а как здорово знает весь самолет! Даже кабину пилота! Видно, требовательность у них высокая, - услышал я разговор летчиков между собой.
Поблагодарив меня, они ушли к своим истребителям. А я отошел метров сто за самолет и лег в густую, нагретую солнцем траву. Клонило ко сну. Тишину на аэродроме нарушали лишь голоса птиц. Все располагало к тому, чтобы немного отдохнуть. Но можно прозевать вылет самолета. Ведь никто из экипажа не знает о моем пребывании здесь.
Я вспомнил о вещмешке, оставленном под самолетом. Экипаж должен заинтересоваться, кому он принадлежит и где его хозяин. Но это в том случае, если вещмешок заметят. А если нет? Продолжаю рассуждать дальше. Нахожусь я недалеко от самолета. Следовательно, должен услышать не только шум моторов после их запуска, но и почувствовать струю воздуха от винтов, А это значит... А это значит, что самолет без меня не улетит, и можно чуточку вздремнуть.
Разбудил меня чей-то громкий разговор. Открыл глаза и вижу: у самолета стоят пять человек и оживленно что-то обсуждают. Быстро встал и пошел по направлению к ним. Все пятеро сразу же повернулись в мою сторону и стали очень внимательно меня рассматривать.
Вдруг один из них радостно закричал:
- Купцов! Ребята, это же лейтенант Купцов! Ура-а-а!!!
Все одновременно рванулись мне навстречу. Крепкие рукопожатия, дружеские объятия, поцелуи.
- Как здоровье? Где был? Что так долго? - забросали меня ребята вопросами.
- В полку знают, что ты жив, и давно ждут. Обязательно полетишь с нами. А под самолетом случайно не твои вещи? Мы здесь спорили, что это может быть?..
Я ответил, что вещи мои. Подошел, взял вещмешок, раскрыл и показал всем его содержимое. Там был армейский сухой паек на трое суток, солидный кусок хорошего сала и большой кисет с махоркой. Всем этим меня снабдили на дорогу мои соседи по госпитальной койке.
Уложив все обратно в вещмешок, я вручил его присутствовавшему при этом шоферу бензозаправщика.
- Это тебе подарок от сбитого летчика. Пока я сажусь в самолет в качестве пассажира, но скоро опять буду бить фашистов до полного их разгрома, - сказал я ему, крепко пожав руку.
Быстро заправив самолет, мы взлетели и взяли курс на Калинин. Я находился в кабине радиста и стрелка. После посадки, при рулении к месту стоянки самолета, радостный и широко улыбающийся радист неожиданно выскочил из турельной установки и, обращаясь ко мне, громко сказал:
- Вы только посмотрите, что делается на аэродроме!
Встав на его место, я через колпак турели увидел на аэродроме целую толпу людей: летчики, техники и даже офицеры штаба полка. С той стороны, где должен был встать на свое место самолет, находился командир авиаполка подполковник В. К. Юспин. Люди все прибывали и прибывали. Было похоже, что личный состав полка собирался на митинг. Но по какому поводу? Об этом известно, похоже, одному радисту - у него такой вид, будто он только что выиграл крупную сумму по государственному займу. Воздушный стрелок ничего, конечно, не знает. Он сидит спокойно, вид у него совершенно безразличный. А я начал смутно догадываться: сердце подсказало - оно стало биться быстро и сильно и, казалось, готово было вот-вот выскочить из груди.
После остановки самолета и выключения двигателей я вылез из кабины через нижний входной люк и, прихрамывая, направился к командиру полка, чтобы доложить, как это положено по уставу, о происшествии и прибытии в часть.
Виталий Кириллович шел мне навстречу с распростертыми по-отечески объятиями. И тут я не выдержал. Бросился к нему на грудь и заплакал от радости.
- Успокойся, успокойся. Все самое страшное уже позади, - крепко обняв меня, приговаривал Виталий Кириллович. - Жив добрый молодец. А мы так за тебя переживали. Твой штурман уже здесь, он нам все рассказал. Знали, что ты жив, находишься в госпитале, и ждали твоего возвращения.
Вот видишь, сколько людей пришло тебя встречать, - обводя рукой вокруг, сказал командир полка. - Это все благодаря радисту, который на КП открытым текстом передал всего два слова: "Везем Купцова". Через полчаса об этом знал уже весь полк. И вот результат: без всякой команды на аэродром пришел почти весь личный состав. Поговори с людьми, а потом - домой. На квартиру тебе привезут новое обмундирование и сапоги. В штаб полка явишься завтра.
Не успел комполка отойти, как я оказался в объятиях своих товарищей. Здесь были члены экипажа Володя Кулаков и Саша Карелин, мои давние друзья Леонид Касаткин, Владимир Потапов, Александр Корнилов, Михаил Баскаков, Николай Великий и многие, многие другие. Всем хотелось пожать мне руку, поздравить с возвращением в часть и высказать добрые пожелания.
Вначале это импровизированное торжество происходило на аэродроме, у самолетов, а затем мы медленно начали перемещаться в близлежащий городок. Получилось нечто вроде торжественного шествия.
В комнате на втором этаже одного из домов, где мы с Надюшей свили свое гнездышко, никого не было. Надя в это время находилась на работе, и ей еще не успели сообщить о моем прибытии. Вскоре принесли новое обмундирование, и кто-то из друзей сказал:
- Давай-ка, Николай, пойдем на Волгу. Погода солнечная, вода в реке теплая. Помоешься с мочалочкой и мылом, а потом уж и все новое наденешь. - Я согласился, и большой компанией мы направились к Волге.
Наш штатный воздушный стрелок Саша Карелин, не участвовавший в трагическом полете, был угрюмее обычного.
Как мне рассказали, он очень переживал, когда узнал, что самолет сбили. Ему казалось, что будь он с нами, ничего бы не случилось. Сохранили бы и самолет, и товарищей.
Что ж, могло быть и так.
Штурман Володя Кулаков поведал о своих приключениях после того, как покинул горящий самолет. Приземлился он на редкий заболоченный кустарник, не получив при этом ни одной царапины. Собрав и надежно спрятав в кустах парашют, решил укрыться в чаще леса. Там ему попалась полуразрушенная заброшенная землянка, где на следующую ночь он испытал весь ужас бомбового удара наших тяжелых бомбардировщиков.
Чтобы не быть заживо погребенным в земле, он вышел из землянки и пошел на запад - в сторону от линии фронта, решив, что там будет безопаснее. Пройдя 5-6 километров, на рассвете вышел к небольшой деревне, внимательно осмотрелся вокруг - никого, и постучал в окно крайнего дома.
- Есть ли в деревне немцы? - спросил он вышедшего на крыльцо старика.