Все они здесь, все с нами, все помогают.
Вечером я решила почитать Ярочке, чтобы облегчить страдания. Книжек у нас не много, зато интересные: про любовь и приключения. Но эту я позаимствовал у подруги, сама только недавно дочитала. В ней было гораздо больше романтики, чем в наших. Некоторые места я специально пропускала, потому что детям рано такое слушать. Хорошо, что тятя не имеет привычки заглядывать под книжные переплёты.
История рассказывала про юношу, который служил конюхом в богатом доме и полюбил хозяйскую дочку. Но та приглянулась барону, владетелю тех земель. Девицу доставили ко двору этого вампира, а молодому герою предстояло вызволить её из заточения. Странно, но Ярочке совсем не нравилось. Она кривилась от пылких диалогов между персонажами и порадовалась только в конце, когда герой сорвал портьеры, и вампир сгорел в лучах рассвета.
Время шло. Ярочка мучилась уже несколько дней. Ничего не помогало. Приступы кашля терзали бедного ребёнка так, будто она сейчас переломится. Я заметила кровь на её платках.
Пошла к знахарке. Та объяснила, что делать.
Я помогла Ярочке переодеться — её одежда вся промокла от пота — и унесла рубашку в лес. Нашла корявую осину и обвязала рубашкой ветку. Прочитала заговор, с просьбой забрать хворь. Вернулась домой с огоньком надежды в душе.
Прошёл ещё день. Ярочке стало хуже. Я молилась и заламывала руки. Дела не ладились, мне было трудно улыбаться посетителям, но отец твердил, что я должна всегда хорошо выглядеть. Периодически я украдкой плакала и вытирала слёзы передником, а потом выходила обратно, моргая длинными ресницами и растягивая рот в фальшивой улыбке.
К нам в гости зашёл тот крупный мужчина, который работает с Рихардом. Справился о здоровье Ярочки. Принёс травы для заваривания. Я поблагодарила и приняла, хотя всё это у нас уже было и не помогало.
Недавно мне надоело носить шарфик, так что я его сняла. Когда принесла отвар для Ярочки, она как-то странно на меня посматривала, просила повернуть голову то так, то эдак. Ей в последнее время совсем плохо стало. Жар то поднимался, то спадал. По ночам она стонала, истекала потом, мучилась. Кажется, у неё случился бред.
Я не хотела думать об этом, но, наверное, скоро придётся изготавливать ещё одну куколку — с рыжим локоном.
Да что же это? Может, нас так наказывают? Неужели это происходит, потому что я позволила себя совратить? Пращуры ведь всегда наблюдают за потомками, следят, праведно ли мы себя ведём. Прости меня, Ярочка, я слишком увлеклась этим мужчиной и не подумала, как моя порочность может отразиться на семье.
Предки, пожалуйста, простите меня…
* * *
Я прибиралась на кухне и вздрогнула, заслышав стук в окно.
С тихим скрипом отворила заднюю дверь и вышла на крыльцо. Зябко поёжилась и набросила на плечи прихваченный платок. В наступивших сумерках кусты малины превратились в рваные чёрные силуэты и шумели от ветра, покачивая ветвями, им вторили кроны яблонь.
Я не смогла сразу заметить тёмную фигуру, отлепившуюся от стены и вздрогнула, когда моей кожи над ярёмной веной коснулся нежный поцелуй.
— Ну, здравствуй, Анечка, — шепнул низкий, бархатистый голос.
Мужские руки заключили меня в объятия и притянули к себе — совсем как в книжках. Правда пахло от него не дорогим одеколоном, а прибрежным песком и дёгтем для смоления снастей, но мне даже нравилось. Я ахнула и откинула голову на плечо ухажёру, чувствуя, как нарастает сладкая тяжесть внизу живота. Его поцелуи, уверенные прикосновения, холодное дыхание и хищный азарт сводили с ума.
Часть меня задавалась вопросом, почему я не боюсь этого мужчины? Почему он так бледен, а его кожа ледяная? Почему даже в прохладе вечерних сумерек из его рта никогда не вырывается пар, а целующие меня губы не теплее, чем у покойника? Но стоило взглянуть в его полные тёмного обещания глаза, как все мысли тут же таяли, растворялись и больше не казались важными. Значение имела только страсть.
Рихард развернул меня к себе, подхватил и прижал к стене. Лопатки коснулись покатых брёвен, его колено опёрлось на завалинку, нагло вторгаясь между моих бёдер под задранную юбку. Мои ресницы трепетали на сомкнутых веках. Я теряла себя, тонула в поцелуях, а те становились глубже, нетерпеливее.
— Нет, подожди, Рих, — я нашла силы вынырнуть из этого безумия. — Я не могу, прости… — мои слабые руки упёрлись в его грудь, пальцы смяли ткань свободной рубашки.