— Я тебе не Лавина, щенок.
Грубо толкнув плечом замершего в дверях Мрака, Леди стремительным шагом направилась обратно в зал. Вин, упираясь руками в колени, старался отдышаться, не позволяя вышедшему из подчинения желудку разбушеваться еще больше. Мрак подошел ближе, нагнулся, поднял выпавшую из пальцев наемницы все еще тлеющую сигарету с пола и резким щелчком отправил ее в урну.
— Тебе памятник надо ставить, Вин, — серьезным голосом произнес он.
— За что? — просипел тот, наконец, рискнув разогнуться.
— За всю историю нашего с сестрой знакомства, ты — первый, кто смог довести ее до столь откровенного выражения ревности.
***
Еще три дня мучительного ничегонеделания я выдержала с поистине героической стойкостью. Меня еще беспокоила повышенная утомляемость, но головная боль и головокружение отступили, забрав с собой так же тошноту и полное отсутствие аппетита. На третий день я, все же, посетила Макса. Тот выспросил меня относительно всех симптомов, и, получив, по всей видимости, устроившие его ответы, уточнил, не замечала ли я странностей в собственном поведении. Я задумалась всего на секунду, решая, подходят ли мои чересчур откровенные поступки в отношении дампира под категорию «странностей». Решив, что, в любом случае, обсуждать личную жизнь с Максом я не желаю, отрицательно покачала головой. После тщательно проведенных диагностических процедур, мой доктор едко заявил, что больничный, к сожалению, продлить мне не может, и я обязана приступить к исполнению трудовых обязанностей с завтрашнего дня. Я усмехнулась и поблагодарила его, приняв на прощание рекомендацию оберегать себя от повторных травм.
Ирвин попытался переговорить со мной на следующее же утро. Нерешительно постучавшись, он вошел в комнату и застыл у дверей, бледный, осунувшийся и явно страдавший от похмелья.
— Леди, я вчера… — он замялся и взглянул на меня, пытаясь, видимо, определить мой настрой.
— Забудь, — я безразлично махнула рукой и, помедлив пару секунд, добавила, — и о том, что я сказала тебе на крыльце, тоже забудь. Между нами ничего нет, кроме ученичества и дружбы. Не о чем говорить.
Ирвин на мгновение зажмурился, словно от удара.
— Так нельзя, — он с отчаянием посмотрел на меня. — Да, я вчера спьяну проявил верх идиотизма, мастер, но нельзя же…
— Вот именно, Вин. Мастер, — перебила его я, останавливаясь напротив и складывая руки на груди. — Я не злюсь за вчерашнее. Я все понимаю. Ты был пьян. Не сдержался. Но впредь, пожалуйста, сосредоточь свое внимание на тех, кто ближе тебе по статусу.
На него было больно смотреть. Скривившись, он опустил голову и покинул мою комнату, понимая бессмысленность дальнейших возражений. Я же чувствовала невероятную злость. Прежде всего, на себя. Поступок Вина, наверняка спровоцированный алкоголем и общим настроем вечера, меня, действительно, не рассердил: его действия были столь предсказуемы, что и удивляться не стоило. Разумеется, то, что он позволил себе проявить чувства на открытом взглядам балконе, куда в любую минуту мог зайти посторонний, мне не понравилось. И рука здорово болела: сильные пальцы ученика оставили на ней следы, которые я прикрыла рукавом, не желая усугублять его страдания. Но гораздо больше удручала меня моя собственная реакция. Можно было разводить демагогию сколь угодно, подбирая оправдания. Но себя не обманешь. Причина моей ярости заключалась не в вольном поступке Вина. А в том, что мне действительно было больно видеть, как Ирвин обнимал другую женщину. А его идиотские оправдания усугубили боль. Как и пьяная попытка поцеловать, сравнявшая меня с легкомысленно флиртующей Лавиной. Осечь ученика можно было и куда спокойнее, прибегнув к помощи слов. Я же не выдержала и отыгралась за свое раненное сердце. И именно осознание собственной несдержанности расстраивало меня более всего. Ни один мужчина прежде не доводил меня до подобного исступления. Этот факт окончательно утвердил меня в мысли, что, до завершения обучения, нельзя даже рассматривать идею каких-либо еще отношений. Потому что я могла сорваться. И у Ирвина должно иметься право ответить мне на равных.
Ничего принципиально нового после осмотра пещеры не сообщили ни охотники, ни военные. История Эммануила Второго, почерпнутая нашими союзниками из исторических записей, тоже не прояснила ситуацию. Младший из трех сыновей, престол Эмек получил, когда оба брата погибли, один — в бою, второй — скоропостижно, от внезапно настигшей его болезни. Правда ли он был слаб здоровьем, или же братец постарался, неизвестно. Отравление дражайших родственников, стоявших на пути к власти, в ту эпоху было делом рутинным. Правил Эммануил десять лет, проявил себя, как талантливый полководец и довольно бездарный политик. Сгинул, когда Княжество объяли бунты. О его смерти неизвестно ровным счетом ничего, кроме того, что исчез он в возрасте около тридцати пяти — сорока лет. По меркам того времени, более, чем зрелый мужчина. Оставил после себя сына и дочь. Сына, вместе со всей его семьей и детьми, убили мятежники. Если верить историческим данным, то факт их смерти сомнению не подлежал. А вот дочь выжила, исчезнув из затопленной огнем и кровью столицы, и именно от нее взяла начало охотничья ветвь, поначалу, довольно хилая, но окрепшая после вливаний крови других родов. Единственной пользой, принесенной нам историческими изысканиями, оказалась информация о возрасте: с натяжкой, но Эммануил мог подойти под определение «старый», данное Гислиной. Продолжительность жизни в то время была существенно меньше.