— Не могу Мраку, — я покачала головой, укладывая свернутое покрывало на кресло. — Отец будет не в восторге. Это их личная территория.
— Леди, это не разумно, — начал ученик, но я бесцеремонно перебила его:
— Я оставила записку у тебя на письменном столе. Не свети ее, пожалуйста. Лучше выучи наизусть и уничтожь.
Ирвин замолчал, ошарашенно глядя на меня, оценивая то, что только что услышал.
— И я не злюсь на тебя. Честно. Но не вижу никаких вариантов, кроме текущего, при наших обстоятельствах. Не форсируй, пожалуйста. Не дави на меня. Будет хуже.
Ирвин несколько секунд рассматривал меня, изучая выражение моего лица, потом согласно кивнул.
— Не переживай. Я не оставлю Бету ни на минуту.
Он покинул мою комнату в совершенно ином настроении, уже уверенный и уравновешенный. А я подошла к двери и уткнулась лбом в косяк, вдыхая еле различимые нотки его запаха. Беседа далась мне чертовски тяжело. Я тоже была бы не прочь форсировать события. Мне до сведенных скул, до дрожи хотелось послать все к черту, окликнуть его, вернуть и оставить у себя до утра… Как минимум. Но я нутром чувствовала, что сейчас, в существующих условиях, это — путь в никуда.
До того самого момента, пока я не провалилась в сон, из головы у меня не выходила абсурдная мысль: я никак не могла вспомнить, какая пряжка у Ирвина на этом ремне.
Дорога не заняла много времени. Вернее, само путешествие вышло достаточно продолжительным: пять часов за рулем, с учетом небольшой остановки на кофе. Но меня подгоняла не только надежда разрешить возникшие перед нами и союзниками трудности. Я знала, что впереди ждет встреча с родителями. Конечно, не отчий дом: тот находился в небольшом городке, между Праславой и Двурожем, в окружении виноградников и горных лугов. Что заставило родителей сменить место жительства, я не знала, но надеялась выяснить в ближайшее время. Меня обуревало волнение. Перед встречей, перед тем, как они меня примут. За прошедшие годы я изменилась настолько, что ожидать легкого свидания не приходилось.
Местность, проносившаяся за окнами моего автомобиля, становилась все более лесистой. Густой запах мокрой хвои, врывавшийся в автомобиль через приспущенные стекла, кружил голову. Птицы, вившиеся над иссиня-зелеными зарослями, пробуждали мысли о прошлом. О тех временах, когда леса мне казались чем-то почти мистическим. О первом заказе, предполагавшем работу в плотных зарослях. О той тоске, что сжигала меня поначалу, заставляя сожалеть о принятом решении. Я пыталась представить, какой окажется моя мать. Я помнила ее молодой и энергичной. Эмоциональной, порывистой, умевшей держать лицо, но не считавшей нужным делать это внутри семьи. Искренность ценилась моими родителями превыше всего. Серьезно наказывали меня за весь период детства и отрочества лишь дважды, и оба раза — за ложь. Ирония судьбы заключалась в том, что я крупно солгала им, исчезнув и представившись мертвой.
К пригороду Корвага я подъехала в совершенно издерганном состоянии. Без труда найдя нужный мне адрес, я притормозила перед гостеприимно открывающимися воротами и неспешно въехала внутрь. Владения родителей были довольно обширны. Густой сад, встречавший посетителя через несколько метров от высоченного каменного забора, простирался до самого дома. Обнаженные сейчас, только доверчиво открывающиеся весне, деревья выглядели несколько сумрачно и одиноко. Но я с легкостью представляла себе, каким свадебным пологом обернется это зрелище всего через месяц-другой, когда зацветут яблони.
Дом неожиданно вынырнул из-под завесы тонких, отчетливо-серых на фоне голубеющего неба ветвей, всколыхнув в моей душе воспоминания. Именно так выглядело то место, где я выросла. Особняк, сложенный из благородного камня, с двумя параллельными башенками, навевавшими ассоциации с древними замками. С увитым плющом крыльцом и дверью, украшенной фамильным гербом матери: орел, парящий над мышью. Она не имела права на этот герб, утратив все титулы с нежеланным семьей замужеством. Но оставила изображение, в память не столько о былой принадлежности к одной из древнейших аристократических ветвей, сколько о покинутых родных. Я притормозила в десятке метров у крыльца, нерешительно вышла из машины, продумывая, что скажу родителям, когда увижу их. И осеклась. Быстро пересчитав ступени обутыми в домашние туфли ногами, путаясь в длинной, развевавшейся на ветру юбке, ко мне, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрых камнях дорожки, бежала Саломея. Мама.
Она буквально смяла меня в объятиях, стиснув так, что воздух стал весьма эфемерным понятием. Беспорядочно целуя мой лоб, нос и щеки, Саломея шептала: