— Рика! Девочка моя… моя детка… малышка… Рика…
Я, продумавшая десятки вариантов приветствия, вдруг почувствовала, как горло сковывает слезами, и горячо стиснула в ответ ее плечи, выдавив жалобное:
— Мама!
Мы никак не могли разомкнуть объятия, застыв изваянием на холодном мартовском ветру. Обе давно уже ревели в голос, не пытаясь скрыть эмоций. Мама попеременно то сжимала в ладонях мое лицо, вглядываясь в черты и покрывая поцелуями, то стискивала в объятиях меня саму, что-то неистово шепча. Меня же раздавил нахлынувший шквал чувств. Раскаяние, вина, радость от встречи, тепло от спаявших нас в единое целое объятий. Мама... Мама. Женщина, которую я почти ненавидела тогда, когда решилась на побег. Женщина, грезившаяся мне все те годы, пока я жила без них. Женщина, призрак которой ласково обнимал меня за плечи в минуты, когда мне было отчаянно горько. Женщина, только запах любимых духов которой, шлейфом простершийся за какой-нибудь незнакомкой, мог заставить меня сменить маршрут. Я что-то говорила, кажется, просила прощения, захлебываясь рыданиями. В какой момент рядом возник Рышард, бережно накинувший на плечи Саломеи плащ, и обнявший нас обеих, я не смогла вспомнить.
— Ну, все, девочки, все хорошо, — тихо говорил он, обхватив наши плечи. — Пойдемте в дом. Рыдать лучше в тепле и комфорте. Рика, пойдем, мама простудится…
Мы как-то добрели до крыльца, потом вошли внутрь, а я все не могла опустить рук, отпустить маму, отстраниться от ее тела, пахнущего теплом и детством. Я даже толком не успела разглядеть ее лица. Заметить те перемены, что внесло в ее лик безжалостное время. Лишь позже, сидя в гостиной, согретая ее ласковыми руками и шерстяным пледом, в который нас укутал отец, я поняла, что Саломея постарела. Годы не коснулись ее гордой осанки, не утяжелили точеной фигуры. Но прошлись своим резцом по лицу, оставив сеть морщин на лбу и под глазами, размыв тонкие линии подбородка и скул, щедро просыпав снега на черную волну забранных в пучок волос. И только глаза, блиставшие стальной яркостью грозового неба, остались нетронутыми. В них жил огонь той Саломеи, которую я помнила. Мама была красива. Невероятно, до спазмов дыхания красива. Я гладила ее ладони, не умея выразить иначе тот ураган чувств, что бушевал в моей душе. Папа деликатно оставил нас наедине и ушел распоряжаться насчет обеда.
— Ну, рассказывай, малышка, как ты? — нежно произнесла мама, в десятый раз отводя с моего лица упрямо выбивающуюся из-за уха прядь. — То есть, об основных этапах твоей жизни я наслышана, но это лишь сухие сводки. Я жажду узнать, как ты сама. Какая ты. Ты волнующе красивая женщина, знаешь?
— Да брось, — смутившись, откликнулась я и, поддавшись порыву, прижалась к ней, опустив голову на плечо. — Я? Как обычно. Даже не знаю, что тебе рассказать, мам. В профессии состоялась. Замуж не вышла, детей не родила. Порадовать нечем.
— Дались мне твои дети, — проворчала Саломея, хихикнув, — я еще до бабушки не доросла. Да и, если не ошибаюсь, на ворчливую кумушку не тянула и двадцать лет назад. Ты счастлива, дочка? Тебе принесла умиротворение избранная тобой дорога?
— Да, — тихо, но уверенно откликнулась я. — И удовлетворение, и наслаждение. Мне нравится та жизнь, что я веду. Мне кажется, именно такая я и есть настоящая. Каждый новый день я встречаю с удовольствием, даже если он приносит тревоги или печаль. Вокруг меня люди, которых я люблю. Моя работа доставляет мне искреннее наслаждение. Мне хорошо и комфортно. И… прости, мам, но я совершенно не жалею, что все сложилось так, как сложилось. Хотя скучала я невозможно. До боли, до слез. И боялась предпринять попытку увидеться.
— Конечно, мы же звери, ребенку на желанное обучение денег бы не дали, — проворчала мать, но тут же смягчилась, увидев мою виноватую физиономию. — На самом деле, я тебя понимаю. Хоть, не скрою, долго обижалась на принятое тобой решение. И тоже порывалась встретиться и поговорить. Но чувствовала, что разговор не сложится. Не так. Не в том случае, если я найду тебя сама. И мне приятно, что ты решилась приехать, Рика. Спасибо. Я не стану настаивать на плотном общении. И тебе не слишком комфортно обретать еще одно уязвимое место, и отцу не станет лучше, если хоть кто-то из его окружения догадается, что наша дочь жива.
— Мы найдем способ общаться, мама, — пообещала я, крепко сжимая ее плечо и утыкаясь носом в ключицы. — Так или иначе. Буду менять номера, придумаем шифр. Приезжать часто не смогу, это правда. Но пару раз в год — вполне.
Обед прошел мимо меня. Я что-то ела, произносила какие-то слова, но не могла оторвать глаз от родителей. Они оба пытались поддержать светскую беседу, но терпели поражение. Слишком много эмоций скопилось за столом. Слишком много невысказанного за чертову пропасть лет, что пролегла между нами. Я не могла надышаться, налюбоваться ими. Мне постоянно хотелось прикоснуться, чтобы увериться, что события этого дня не пригрезились мне в очередном счастливо-кошмарном сне, когда просыпаешься с мокрыми щеками и заполонившим душу отчаянием, осознав, что все вокруг — лишь плод воображения.