Мы разговаривали до поздней ночи. Родители показали мне дом, провели по саду, а я все смотрела на них, не в силах поверить, что вот они, рядом, живые, теплые. Порой мне приходила в голову мысль, что куда лучше нам было бы не видеться. Не будоражить давно зажившую рану, не бередить шрамы.
К моему удивлению, Рышард и Саломея с легкостью сумели выдержать тон общения с повзрослевшей дочерью. Лишь поздним вечером, хохоча над очередной шуткой отца, имевшей весьма двусмысленное звучание, я осознала, как боялась оказаться под родительским кровом в роли провинившегося подростка, коим, возможно, я оставалась для них все двадцать лет. Мне было пятнадцать, когда я убежала. Сейчас — без малого, тридцать пять. И я понимала, что мой характер не позволит мне общаться с отцом и матерью из позиции ребенка. Из задиристого и отчаянного щенка выросла упрямая и жесткая сука, и изменить своим принципам я была не готова даже для мамы и папы.
Проснулась я не раньше одиннадцати. Видимо, сказалось волнение предыдущего дня и напряжение последнего месяца. Хотя, впрочем, мой ритм жизни весьма способствовал поздним пробуждениям. Папа вынужден был покинуть нас: неотложные дела требовали его внимания, и я ничуть не обиделась, на своем опыте зная, что есть задачи, не терпящие отлагательств, ни по какому поводу. Мы с мамой провели вместе весь день, практически не разлучаясь. Вспоминали общих знакомых, болтали о всякой чепухе, тщательно обходя в разговоре острые темы. Я, в очередной раз, поразилась такту и мудрости Саломеи, судя по всему, отлично понимавшей и обстоятельства моей жизни, и ту степень откровенности, что я могла себе позволить, не опасаясь подвергнуть всех нас бессмысленному риску.
Рышард приехал к вечеру, и мама тут же распорядилась подать ужин. У них были отличные слуги: вышколенные, незаметные и расторопные. Впрочем, привычку матери держать хозяйство в ежовых рукавицах я прекрасно помнила. Папа рассказывал о том, как тяжело ей было первое время, когда она, будучи достаточно юной девушкой из богатой, но не слишком влиятельной семьи, бросила все, сбежав с ним. Саломея научилась заниматься домом самостоятельно и ни разу не посетовала на ухудшение условий, но отец из кожи вон лез, чтобы добиться привычного ей уровня жизни. И, с тех самых пор, как его заработок позволил, в доме всегда была прислуга. Я родилась у них уже тогда, когда бизнес отца пошел в гору, и бедного времени не застала. Тем не менее, точно знала, что моя мама с присущей ей ловкостью сможет обустроить быт и в роскошном особняке, и в бедной хижине. В первый вечер бытовые вопросы меня не слишком занимали, а вот относительно формы одежды, приличествующей второму ужину, я задумалась. Но, решив не разыгрывать из себя светскую львицу, остановила свой выбор на простых брюках и свободной блузе.
Уже почти войдя в гостиную, я едва не столкнулась в коридоре с молодым мужчиной, прислуживавшим моим родителям. В руках одетого в строгие брюки и белую рубашку русоволосого слуги находился пустой поднос. Почтительно кивнув мне, он посторонился, уступив дорогу. Но, едва я поравнялась с ним, неожиданно вытянул ногу вперед, подставив мне подножку.
Глава 20. О мальчиках и быках.
Тело среагировало быстрее, чем я успела осознать, что происходит. Споткнувшись, я качнулась вбок, перенеся вес и на мгновение коснувшись противоположной стены. Слуга в это время развернулся за моей спиной, перехватив поднос одной рукой. Его правая ладонь уже летела вверх, целя в мой подбородок. Но слишком поздно: мое тело обрело равновесие, открыв мне десятки вариаций дальнейших действий. Сбив атаку блоком, я ударила противника в грудь и прижала к стене уже не оказывавшего ни малейшего сопротивления человека. Моих ушей коснулся звук размеренных аплодисментов: отец, глядя на нас из гостиной, хлопал в ладоши, явно от души веселясь.
— Прошу меня простить, — равнодушно произнес слуга, — я споткнулся.
Я, зло хмыкнув, отпустила его и, поправив блузку, шагнула в комнату. Мама смотрела на отца укоризненным взглядом, а тот откровенно улыбался, не пытаясь скрыть веселья. Заняв свои места, мы подняли первый тост за обретенное семейное счастье и, перебрасываясь ничего не значащими фразами, намеревались отдать должное искусно приготовленной птице. Стол у родителей был округлой формы и сравнительно небольшой, по сравнению с теми гигантами, что обычно украшают гостиные богатых аристократических семей. Я заняла место между отцом и матерью, так, чтобы иметь возможность видеть их обоих. Склонившись над своей тарелкой, я вдруг кожей почувствовала, что что-то не так. И едва успела поднять глаза. Рышард отставил бокал вина, и, подняв пальцами столовый нож, внезапно резким движением кисти швырнул его в меня. Действуя, скорее, инстинктивно, чем обдуманно, я немного отклонилась влево, пропуская удар, и сжала пальцами рефлекторно вскинутой руки металл, еще хранивший тепло кожи моего отца.