— Иди.
— Что? — удивленно переспросил тот, выныривая из собственных мыслей.
— Иди, — резко, отчужденно произнесла женщина, не глядя на него. — Я же вижу, ты весь издергался. Полагаю, твоя вчерашняя прогулка вновь требует твоего присутствия. И, судя по твоей физиономии, у вас с ней не все гладко. Не мучайся, обременяя себя нашим обществом. Ты свободен до утра. Даже адреса не спрашиваю.
И, резко ускорившись, мастер нагнала Мрака, подхватив его на ходу под руку. Вин попытался окликнуть наставницу, но ее спина слишком красноречиво выражала полное отсутствие желания выслушивать какие-либо объяснения. Чертыхнувшись, Ирвин ударил кулаком в стену и едва не бегом направился к выходу.
Когда дампир, нарушив все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, юзом притормозил на размокшей подъездной дорожке заброшенного особняка, его сердце тяжело ухнуло, разом опустившись до самых пяток. В окнах не наблюдалось ни единого лучика света. Все будто вымерло. Тишина стояла оглушающая. Луна заливала мертвенным светом окрестности, лишая их привычных красок и малейшего намека на присутствие жизни. Выдохнув, Вин сосредоточился и, обнажив оружие, тихо скользнул к двери. Запирать ее, конечно, было бессмысленно. Он не владел тайнами охотников, способными обеспечить жилью достойную защиту от зубастых. При желании, его пленник мог выйти. Ирвин полагался лишь на надежность удерживавших тело мужчины посеребренных веревок. В конце концов, сам он разорвать эти путы не мог. Но отчаяние, захлестнувшее недавно пришедшего в себя новообращенного, как и иссушающая горло жажда, могли придать тому сил.
Дверь осталась нетронутой. Как и окна первого этажа, грубо и наспех заколоченные досками. Тщательно проверив все возможные выходы, дампир вошел внутрь. За прошедшие с момента укуса сутки ничего не изменилось. Мужчина лежал на койке в той же позе, в которой Вин его оставил. Кожа была холодной, словно лед. Трупное окоченение было еще достаточно выражено. Ученик тщательно проверил подвижность, прикинул, насколько холод мог замедлить реакцию и расписался в своем полном незнании темы. Ему отчаянно требовалась консультация, желательно, Гислины или Габриэли, но Вин не доверял им настолько, чтобы поделиться своей тайной. Вероятность, что полученную информацию зубастые дамы мгновенно передадут его наставнице, была весьма высока. Сам Ирвин понятия не имел, какие изменения происходят в теле обращенного человека. Подчиняется ли он общим законам природы, или же теплящаяся в клетках жизнь заставляет тело нарушать предписанные смертью правила. Оставалось только ждать…
Он вновь провел ночь в холодном доме, подле остывшего трупа, не решаясь отлучиться. Даже свет не стал зажигать: зрение дампира легко приспосабливалось к темноте, того тусклого лунного луча, что проникал сквозь щели в заколоченных окнах, ему хватило бы и на то, чтобы читать. Но трепет маленького огонька свечи согрел бы помещение, поселив в покинутом доме призрак жизни. Однако у Ирвина не возникло желания создавать иллюзию тепла. Он сидел без движения, изучая лицо почившего, пока ноги не затекли окончательно, а в кисти рук не впились тысячи мелких иголочек. Мысли, роившиеся в сознании, погружали его в еще большее уныние. Вин понимал, насколько права оказалась Габриэля: если бы на месте почти незнакомого ему мужчины оказалась Леди, ученик уже давно бы рехнулся, опасаясь допустить даже малейшее подозрение, что собственноручно передал мастера в скупые объятия Белой.
Рассвет проник сквозь щели, раскрашивая комнату в розоватые тона приближавшегося дня. Монотонные краски лишь усилили жуткое ощущение, удерживавшее сознание Ирвина в плену вторую ночь. Серая, неприятная кожа на лице мужчины отталкивала, отвращала, заставляя взгляд скользить мимо. Но Вин, перебарывая мучительное желание отвернуться, несколько раз проверял тело укушенного им человека, отчаянно надеясь уловить хоть намек на пробуждающуюся жизнь.
Домой он вернулся лишь к девяти утра, но сон так и не пришел. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывали ужасные картины. Старый, скрипучий, живущий своей жизнью дом, наполненный недружелюбной темнотой и затхлостью. Мертвец, лежавший на застеленной рваным тряпьем койке. Тревожная, пронизанная страхом тишина, которая бывает только в заброшенных помещениях: не абсолютная, расцвеченная тихими звуками, источник которых определялся с большим трудом.
Леди разговаривала с ним крайне сухо и сдержанно. Измаявшись за день, Вин, наконец, подошел к ней в логове, сам толком не понимая, о чем собирается говорить. Наставница посмотрела на него выжидающе и скрестила руки на груди, поджав губы.