Домой я попала под утро, и, едва скинув верхнюю одежду, рванулась на второй этаж, стараясь производить как можно меньше шума. Беспокойство за Беату подгоняло меня, хотя сообщение от Ирвина, уверявшее, что дома все в порядке, и принесло долю спокойствия. Несмотря на мои ухищрения соблюсти тишину, дампир поймал меня на предпоследней ступеньке: выступившего из темноты холла ученика я разглядела в последний момент, и едва не врезала ему, от неожиданности. Мягко перехватив мои руки, Вин тихо прошептал:
— Все хорошо, Беата спит. Уснула минут сорок назад, все расспрашивала меня, куда ты поехала, и почему я не с тобой. Ты как, Леди? Устала? Или сил еще хватит на то, чтобы поделиться новостями?..
Вопрос был задан вкрадчивым, почти заискивающим тоном, не характерным для моего щенка, и я, поначалу рассердившись на колкую фразу, вдруг осознала, что Вина отпускает страх за меня, безраздельно владевший его сознанием во время моего отсутствия. Уходит тревога, нудная, мутная, густой взвесью осевшая на самом краешке сознания. Такая же, как и у меня самой. Шагнув на верхнюю ступеньку, чтобы оказаться с ним на одном уровне, я высвободила руки и опустила ладонь на его плечо.
— Я в порядке, Вин. Пойдем, поговорим. Только чаю очень хочу. Погорячее.
Мы устроились в гостиной с чашками ароматного, обещавшего пряное тепло и расслабление, чая. Привычно рассевшись по разным концам дивана, лицом друг к другу, мы вели неспешную беседу. Вернее, беседа была почти монологом: я излагала подробности ночного приключения, Ирвин изредка перебивал меня, задавая уточняющие вопросы. Свет в гостиной был приглушен, его мягкий поток струился в центр комнаты, превращая облюбованный нами диван в маленький остров посреди замершего, безмолвного океана зыбкой темноты. Рассвет, серый и безликий, уже простирал свои длинные руки сквозь оконные стекла, но был слишком слаб и рассеян, чтобы конкурировать с источаемым приглушенной лампой сиянием. Я завершила свой рассказ, сообщив о том, что мы приняли решение оставить Габриэлю в клинике, в основном корпусе. Перемещать ее в деревню охотников, учитывая наличие крысы, показалось всем троим глупостью. Да и мое логово, хоть и подходило в качестве тюрьмы или убежища, не гарантировало безопасности: раз уж нападавшие смогли открыть барьер в клинике, имело смысл предположить, что мои замки тоже не станут серьезным препятствием. Агата оставила небольшую охрану, призванную, скорее, незаметно следить за обстановкой. Проработала с Габриэлей план действий вампирши на случай повторной атаки. Остальные охотники покинули место действия. Мы постарались распространить информацию о том, что Габриэля исчезла. Макс, оповещенный мной о случившейся трагедии по телефону, решение наше одобрил, несмотря на риск потерять и второе крыло клиники.
Отзвуки моего голоса давно уже рассеялись, смешавшись с серо-сизыми потеками утреннего света, пачкавшего прятавшиеся в сумраке предметы, изламывая их, заставляя отказаться от образа плоских теней. Ирвин молчал, обдумывая услышанное и рассеянно отхлебывая остывающий чай. Я подняла на него взгляд и замерла, будто впервые увидев. В каком-то смысле, так оно и было. Фигура дампира, обласканная золотистым искусственным светом, являла собой сосредоточение расслабленности и покоя. Черные, блестящие пряди волос, которые он подстриг недавно, оставив длину до лопаток, были забраны за уши, оттеняя светлую, прозрачно-фарфоровую кожу. Я пригляделась внимательнее и убедилась, что эпитет «бледная» использовать уже не имело смысла: тон был очень светлым, но, все же, человеческим. Пожалуй, экзальтированной вампирской бледности добавлял именно контраст с угольной гривой. Глаза, миндалевидные, внимательные, яркие, подвижные наводили на ассоциации с хищной птицей. Не только цепкостью, но и теплым оттенком, цвета корицы, с ярко-желтыми вкраплениями. Вин продолжал размышлять, не замечая, какой глубокий интерес вызвала во мне его внешность. Он сидел, откинувшись на угол, где диванная спинка переходила в подлокотник, подобрав под себя одну ногу и опираясь на согнутую в колене другую. Мой взгляд скользнул от плеча до стопы, изучая, открывая для себя детали, которых я раньше не замечала. Сформировавшиеся мышцы, возможно, недостаточно выразительные, чтобы заинтересовать фотографов модных журналов, но вполне надежные в работе и приятные глазу, заняли место привычной жилистости. Из фигуры дампира исчезла юношеская угловатость, за которую я невольно цеплялась в первый год обучения. Я не могла знать, насколько вероятно для Ирвина старение. Мог ли он вообще изменяться внешне или был обречен, как обыкновенные зубастые, прожить свою жизнь с тем телом, что досталось ему при обращении. Но в это мгновение я готова была поклясться, что Вин повзрослел не только сознанием. Мне нестерпимо захотелось переместиться ближе к нему. Сесть рядом. А еще лучше — устроиться между его коленями, откинувшись спиной на грудь Вина и пристроив голову на его плече. Сесть, расслабиться, позволить себе раствориться в его покое и поделиться тем, что творилось у меня в душе. Просто рассказать обо всем, без утайки. О том, как мне страшно. Насколько пугает меня сложившаяся ситуация. О том, как я жажду и одновременно боюсь раскрыть личность предателя. О том, как неприятно мне заключать хоть какие-нибудь соглашения с Кенесом. Как гадко чувствовать себя должной ему после того, как он дал нам «зеленый коридор», чтобы мы успели довезти Беату. Поведать о своих предчувствиях, о будущем, которое почему-то рождает в моей душе смутную, но густую и назойливую тревогу. Поделиться, выплеснуть, разделить на двоих и почувствовать облегчение от того, что отпала необходимость сдерживать все беды одной…