— Он мне сказал то же самое. Умоляю вас, помогите мне. Попробуйте мне помочь. Если что-то пойдет не так, мы с вами ничего не потеряем. Я, в любом случае, скоро умру. Но, благодаря вам, у меня хотя бы остается надежда…
— Зачем вам это? — не удержавшись, поинтересовался дампир.
— Мои дети… они еще слишком малы, чтобы…
— В случае успеха, вы не сможете видеться с ними еще очень долго.
— Я понимаю, — мягко прервала его собеседница. — Томас… он в общих чертах пояснил мне суть вашей помощи. И мне это подходит.
— Это не подходит мне. Извините. Прощайте.
Повесив трубку, Вин несколько секунд смотрел в стену невидящим взглядом, пытаясь оценить, насколько достоверными были слова собеседницы. А, обернувшись, обнаружил, что Леди сидит на высоком стуле у барной стойки и рассматривает его в глубокой задумчивости. Поежившись, дампир попытался выдавить улыбку, но вышло не слишком убедительно. Указав глазами на дверь, ведущую в атриум, ученик получил молчаливое разрешение мастера и вышел на улицу. Весенний воздух обжег легкие, заполнив их до отказа. Голова закружилась. Ирвин был уверен, что поступил правильно. Не находилось ни одного аргумента в пользу помощи незнакомке. Соглашаться встретиться с нею было бы верхом глупости: звонок вполне мог оказаться ловушкой.
И, тем не менее, существовала и другая сторона. Тогда в начале мая, стоя под хмурым рассветным небом, обесцвечивающим деревню охотников, превращавшим ее в негатив, в блеклый фон для ярко полыхавшего костра, Вин не мог отделаться от ужаса. Леди ушла, оставив его приглядывать за Беатой. И дампира вдруг накрыло страшным, иссушающим предчувствием потери. Ощущение пришло из неоткуда, просто свалилось на него в один миг, прогнав тепло из груди и опалив лицо погребальным пламенем. Ирвин едва отгонял от себя иррациональное желание рвануться вперед, пройти сквозь огонь, откинуть саван и убедиться, что там не она. Не Леди. Не женщина, ставшая для него смыслом всего его существования. Страх потерять ее обернулся вполне физически ощущаемым грузом, давящим на плечи, пригибающим к земле.
Дампир ушел с освещенной части дворика в парк, уткнулся лбом в ствол дерева и закрыл глаза руками. Он вновь стоял перед выбором, где исход каждого варианта мог предсказать и ребенок. Видимо, привычка передвигаться исключительно по любимым граблям давно и прочно прижилась в его душе. Даже отвечать на повторный звонок было невероятной глупостью. Но Ирвин не мог не ответить. Если существовала хоть малейшая вероятность спасти наставницу в случае угрозы жизни, он должен был ее найти. Вздохнув и отогнав от себя последние сомнения, дампир достал телефон и вызвал последний в списке звонков номер.
***
Моя отстраненность в общении с Вином вполне объяснялась моей загруженностью. Но истинной причиной моего нежелания общаться сверх необходимого стал истончившийся до предела контроль. С каждым днем я все острее ощущала серьезность сложившейся ситуации. Дела наши были не слишком хороши, мы с Гасей выбивались из сил, пытаясь найти хоть малейшую зацепку, позволившую бы нам немного продвинуться в поиске предателя. Но все попытки оказались тщетны. На фоне и без того немалой нагрузки, я продолжала отрабатывать заказы, а также создавала программу тренировок для Беаты. Позволив ей передышку всего лишь на пару недель, до того момента, как Макс снял швы и разрешил девушке аккуратно возвращаться к активности, я вновь начала занятия. Разумеется, с учетом имевшихся особенностей. Но любой боец, кто хоть единожды проходил реабилитацию после сложного ранения, знал: останавливаться нельзя. Не работает нога — тренируй руку, нет сил пошевелить рукой — разрабатывай пальцы. Организм не прощает простоя, любая работа ускоряет восстановление. Подбор упражнений, с учетом специфики ситуации, вызывал у меня затруднения, поэтому я обратилась за помощью к той, кто разбирался в теме куда лучше меня. К Ами, своему мастеру. Занятия с ней заняли еще часть времени. Кроме того, необходимость тренировать Вина по-прежнему сохранялась. Встречи со всеми участниками нашего импровизированного сопротивления отнимали те крохи свободы, что у меня еще оставались. Спала я едва ли по пять часов.
И, несмотря на то, что домой я чаще всего приползала совершенно без сил, каждая минута пребывания в логове оборачивалась пыткой. Удерживать дистанцию с Ирвином становилось невыносимо. Меня влекло к нему, и чем дальше, тем отчетливее я понимала, насколько серьезно влипла. Любая влюбленность, случавшаяся в моей жизни до этого, сдавала позиции работе беспрекословно. Происходившие события должны были бы завладеть моим вниманием безраздельно, вытурив из сознания весь гормональный флер. Временами ко мне приходила мысль, что, возможно, мне достаточно будет просто переспать с учеником, утолив свою жажду новизны, познания и еще чего-нибудь, и меня отпустит. Но позволить себе такие эксперименты я не могла. Да и теплилось в подсознании подозрение, что творившийся в моей голове хаос сексом из любопытства не вылечить. Работа не только не вытесняла Ирвина из моих мыслей. Все обстояло с точностью до наоборот: один вид дампира мог заставить все заботы испариться. А он, как на зло, вел себя до крайности беспечно. Садился слишком близко, то ли принимая мое молчание за позволение, то ли просто не озадачиваясь моими разрешениями. А во мне недоставало решимости отодвинуться. На тренировках мы все чаще и чаще входили в плотный контакт, даже если планировали отрабатывать длинную дистанцию. Наши тела притягивались, словно намагниченные. В холле, на кухне, везде, где места впритык хватало для того, чтобы разминуться, мы часто соприкасались: руками, плечами. Вин никак не демонстрировал, что прикосновение им вообще замечено. А через меня проходили разряды тока, стоило расстоянию между нами сократиться до нескольких сантиметров.