Моя отстраненность объяснялась и тем, что я попросту не могла себе позволить с дампиром разговаривать. Если зимой я старалась не допускать опьянения, боясь в подпитии ляпнуть или сделать что-то такое, о чем потом буду жалеть, то теперь, кажется, мне было достаточно открыть рот, и все слова, о которых я могла бы позже сокрушаться, просто полились бы нескончаемым потоком.
Неожиданный звонок взволновал меня. И реакция ученика насторожила: он явно был растерян и испуган, но советоваться со мной не собирался. Переместившись за стойку, чтобы видеть хотя бы его спину и иметь возможность составить мнение о том, что происходит с Вином, я уплыла мыслями совершенно в другую область. Я наблюдала, как он прижимал к виску пальцы, тонкие, но сильные. Как нервно откидывал голову, отбрасывая назад черные пряди волос. Как обессиленно приваливался к стене, придерживая трубку плечом, а свободной рукой крутя в пальцах ключи — верный признак крайней степени взвинченности. Наблюдала, любуясь, впитывая в себя каждую черту внешности дампира, и осознавала, что подошла к пределу вплотную. Необходимо было на что-то решаться. Придать своей жизни определенность, прояснить ситуацию для нас обоих. Потому что, в противном случае, я имела все шансы однажды сорваться. И уже точно наломать дров. Следующим неприятным открытием для меня стал страх. Я искренне боялась разговора с Ирвином. Потому что, вопреки всем словам и доводам, существовала вероятность, что он ответит мне «нет». А я, кажется, впервые в жизни испугалась отказа.
Вечером, пытаясь настроиться на предстоящий разговор, я дожидалась ученика в гостиной. Беата уже легла: восстановление отнимало силы, и ученица старалась больше спать, нацеленная на скорейшее возвращение к полноценным тренировкам. Волнение не позволяло мне расслабиться ни на минуту, заставляя часто и поверхностно хватать воздух, метаться по комнате в бессмысленных попытках чем-то себя занять. Даже порыв дать телу физическую нагрузку в виде нескольких упражнений, успехом не увенчался: сердце билось где-то в горле, а пальцы предательски дрожали. Я пыталась подобрать слова и, в то же время, совершенно не представляла, что скажу Ирвину.
Он сбежал вниз по ступеням, отрывисто и неровно, и я поняла, что мой ученик тоже взволнован. Едва появившись в гостиной, дампир спросил, усиленно пытаясь придать своему голосу беззаботность:
— Слушай, мне надо отлучиться на пару-тройку часов, ты не против?
Сердце почему-то глухо ухнуло в груди. Сквозь романтический туман в голове вспыхнул аварийный маячок, предупреждающий об опасности.
— Это как-то связано с сегодняшним звонком? — хрипло выдавила я.
— Да, — с деланной легкостью отозвался Вин, старательно избегая моего взгляда. — Появились дела. Не связанные с работой.
— Девушка? — еще глуше уточнила я.
Словно не замечая моего похоронного настроя, Ирвин кивнул и поспешно добавил:
— Не в том смысле. Старая знакомая. Просит помощи.
«Ложь, — полыхнуло в сознании. — Черт, он мне врет».
Момент был явно не подходящий для разговора по душам. И, похоже, что все, что я только что собиралась ему сказать, утратило актуальность. Почувствовав, как скулы сводит от обиды, я постаралась скрыться за улыбкой и с еще менее натуральной легкостью произнесла: