Ирвин поднял голову и посмотрел в мои глаза. Он улыбался. Сначала я не поняла, почему, а потом до меня дошло. Те самые три слова, на которых для дампира свет клином сошелся, и которых он так исступленно добивался от меня ночью, сорвались с моего языка легко и непринужденно. И я вдруг поняла, что это — правда. Что любовь — это все то, что творилось между нами уже давно. Искренность, с которой мы доверяли друг другу. Нежность и тепло в каждом касании. Желание и необходимость быть рядом. Потребность делиться друг с другом жизнью. Я осознала, что любовь — это вовсе не свидания в кафе, букеты цветов и поцелуи в кино, не та романтическая мишура, которая вызывала у меня отвращение. И страх перед произнесенным признанием отступил, рассеявшись без следа. Говорить Ирвину «люблю» оказалось так же естественно и просто как сообщать «я голодна» или замечать «держи стойку, не теряй темп» — слова только лишь констатировали факт. Но для дампира, видимо, мое признание значило куда больше: теперь улыбка осветила уже все его лицо, теплыми бликами отражаясь в глазах. Я не удержалась и тоже улыбнулась в ответ.
— Ты хоть меня услышал?
— Конечно, — кивнул Вин и привлек меня к себе, обнимая. — Ты меня любишь. И я тебя люблю. А, значит, не сделаю ничего против твоей воли.
Глава 32. О плащах и фотографиях.
Было около семи часов утра, когда мой рабочий номер громким звонком вырвал нас из теплых объятий сладкого сна. Еле продрав глаза, Вин нашарил на тумбочке телефон и передал мне. Я уселась в постели, чувствуя, как его рука лениво скользит по моей спине, прослеживая завитки шрамов, и нажала кнопку, принимая вызов.
— Леди, приезжайте, срочно, — совершенно безжизненным голосом произнесла Агата. — Южек.
Ирвин сориентировался быстрее меня. По телефону Гася не сообщила толком ничего, только указала место, где ждет встречи. Оставлять Беату в логове было небезопасно, поэтому ученица отправилась с нами. И, уже подходя к высокому берегу реки, протекавшей в нескольких метрах от внешнего забора, огораживавшего территорию деревни охотников, я поняла, какую жестокую ошибку совершила. Изломанные очертания тела бесформенной грудой лежали почти у самой воды. Изумрудную зелень травы, необычайно сочной и высокой в этом году из-за прохладной погоды, залила кровь.
— Папочка! — тонко, по-детски взвизгнула Бета, бросаясь вперед. Ирвин кинулся ей наперерез, не замедляясь, подхватил на плечо и унес остервенело вырывавшуюся девушку в деревню, за надежную стену забора. Повинуясь резкому кивку Гаси, Каспер молча направился следом за ним. Моя подруга постарела разом лет на десять. Серая, словно обесцвеченная кожа, запавшие глаза, красные от слез и злости, сухие искусанные губы — она мало походила на ту пышущую здоровьем и энергией женщину, которую я привыкла видеть. Деловитая, привычная властность, проскальзывавшая в ее жестах, отражала расстановку сил лучше любых слов. Охотничий род сменил главу.
Я подошла ближе и склонилась над телом Юзефа. Сомнений не оставалось: Коваль пал в бою, и в бою тяжелом, изнурительном, на пределе его сил. Шея была не просто разорвана: выдранная трахея, клочья кожи, растрепанные края раны — каждая деталь кричала о жестокой злобе, сопутствующей убийству пожилого охотника. Руки были сломаны, а левая еще и выкручена, так, что обломок кости торчал наружу. Ноги, исполосованные от бедра до колена, обтянутые заскорузлой от пропитавшей их крови тканью брюк, были неестественно вывернуты. Словно тот, кто уложил Юзефа на землю, преодолевал отчаянное сопротивление его тела.
— Очень быстро, — глухо произнесла Агата, замершая над моим плечом. — Несколько минут. Он должен быть чертовски силен. Я хорошо знала Юзефа, как бойца. Единственное, что с ним смогли сделать годы — приумножили его опыт. Даже Касперу не под силу было с батькой тягаться.
— Это не мог быть человек, — подытожила я, угрюмо изучая повреждения. — Нужна значительная сила, чтобы так выломать руки. Да и шея разодрана не человеческими зубами. Как все произошло, Гася?
— Не знаю, — устало ответила подруга. — Мана была не особо вменяема после известия. Мы ей дали снотворного. С ней Марышка сидит, жена Касперека. Все, что я смогла понять из ее путанной речи, что они за ужином вспоминали юность, Юзеф рассказывал об охотах и товарищах. Потом вдруг замолчал на середине фразы, погрузившись в задумчивость. После ужина ушел в кабинет. Мана занесла ему чай перед тем, как лечь спать, он сидел над старым фотоальбомом. Больше она его не видела.