— Хорошо, — пожал плечами дампир, несколько уязвленный суровостью тона.
— Подожди… — Беата помолчала, но, преодолев сомнения, продолжила. — А еще, думаю, ты был прав тогда. Насчет Эмека. Насчет того, что я для него — еда. Я много думала над твоими словами.
Дампир понимающе кивнул, но попытался ободрить собеседницу:
— Желание быть интересной кому-то вполне нормально.
— Для подростка, ага, — снова нахмурилась Беата.
— Ну почему же только для подростка. Люди всегда тянутся к тем, кто проявляет к ним внимание. К тем, кому они не безразличны. В моей жизни не так много было людей, искренне во мне заинтересованных. Даже до оборота. А после всем и вовсе было наплевать на то, кто я и о чем думаю. Лишь бы исправно исполнял приказы. Леди — первая, кто стал искренне меня слушать. Невзирая на то, что я творил в первый год обучения. Именно поэтому я и привязался к ней тогда. В начале. Проникся доверием. Выбрал ее сторону, хоть и не нашел в себе достаточно смелости, чтобы довериться полностью. Я понимаю твое одиночество. Желание найти родную душу. Быть услышанной. Но у вампиров интересы весьма специфические. Как и любовь: вспомни хоть историю Гислины. У тебя есть семья, и это весьма ценно. Они тебя любят. Пусть и не совсем так, как тебе того хочется, но ты им интересна. Найти общий язык никогда не поздно.
Теперь и от семьи Беаты остались лишь осколки. Похороны Юзефа, состоялись на третий день. Проводить мужчину, отдавшего значительную часть своей жизни на благо охотничьего рода, пришли многие. Не только жители деревни: сородичи из других районов страны тоже приехали. В отличие от прошлого раза, когда хоронили молодого Вальдека, над площадью постоянно висел негромкий гул: эмоции, властвовавшие над присутствующими, не позволяли молчать. Многие подходили к Малгожате, чтобы сказать пару слов в поддержку или предложить помощь. Мана пребывала в отрешенном состоянии. Ее глаза, слепо и безотрывно глядевшие в погребальное пламя, были пустыми. Словно жизнь ушла из пожилой охотницы, устремившись вслед за покинувшим ее мужем. Отстранившись от мира, Малгожата не могла поддержать своих детей. Быть может, по этой причине, а, может, потому что девушка более не чувствовала себя охотницей, Беата на этот раз предпочла от мастера и дампира не отходить. Да и сами Леди и Ирвин, сопровождавшие юную ученицу, стояли рядом, не отлучаясь друг от друга: их чужеродность ощущалась физически, заставляя сомневаться в дружелюбии хозяев деревни. Взгляды, острые, наполненные подозрениями, украдкой касавшиеся членов правящей семьи, подолгу задерживались и на наемниках.
— Мне кажется, я повсюду слышу этот многозначительный шепоток, — нервно пожаловалась Агата, приблизившись к подруге перед началом похорон. — Это ужасно. Словно за мной стелется шлейф грязных сплетен и ужасающих слухов.
— Понимаю тебя, — сочувственно отозвалась Леди, обнимая охотницу. — Держись, Гася. Время пройдет, все стихнет. Долго языками чесать не будут. Главное, чтобы больше ничего не случилось… Кстати, я видела Роберта. Он на свободе?
— А что я могу ему предъявить? — всплеснула руками Агатка. — Отсутствие совести, безответственность и супружескую неверность? Настка божится, что он с ней был. Ну, сама понимаешь, чем они заняты были. Вряд ли кто может подтвердить. Я с ее отцом переговорила. Он увезет дочку к родне, под Корваг. Раз уж Роберт сам разобраться со своими бабами не в состоянии.
— Плащ-то его нашли? — напомнила наемница, никак не прокомментировав поведение третьего сына Ковалей.
— Да. Под забором, у них же, в саду. У задней калитки. Кто-то его засунул в малинник. Сухой. Соседи никого не видели. Ольгуня тоже.
Когда похороны завершились, Леди увезла ученицу, позволив ей провести с родными совсем немного времени. Угроза, нависшая над деревней, была слишком велика. А доверие, всегда царившее между охотниками, оказалось подточено, как мешок с зерном забравшимися в амбар мышами.
Леди с Ирвином старались не оставлять девушку наедине с собой. Бета отдавала явное предпочтение мастеру. Если после смерти Вальдека она требовала одиночества, то теперь с благодарностью принимала участие наставницы. Но, когда Леди была занята, юная ученица предпочитала общество Вина вынужденному одиночеству. Ее горе, притупленное, усилием воли удерживаемое внутри, не обжигало, но вносило в будни острую ноту тревоги. Леди волновалась за девушку. Ей казалось, что ученице следовало бы дать волю эмоциям, выпустить заключенную в душе боль, выплеснуть ее слезами. Ирвин же молчал, не влезая с комментариями. Сама Леди на месте Беаты, скорее всего, вела бы себя так же.