Времени друг на друга у дампира и наемницы почти не оставалось. Зато у Вина появилась возможность, наконец, обдумать произошедшие перемены. И он все лучше понимал Лавину и ее стремление дотошно выполнять приказы мастера, несмотря на состоявшийся год назад выпуск.
Имя, названное наемницей, имело двойственное воздействие. С одной стороны, посвященный в тайну, которую Леди столь ревностно оберегала, Вин получил неопровержимое подтверждение серьезности ее чувств. С другой стороны, теперь наемница будто бы раздвоилась, вместив в себя две личности, каждая из которых получила собственное имя.
Дома, когда они оставались наедине, скрытые от любопытных глаз надежными стенами, Леди ослабляла контроль, отказываясь от привычной маски. Ирвин и не подозревал, что эта маска вообще существует, пока не увидел Рику тем утром на кухне. Наемница всегда казалась пусть и сдержанной, но прямолинейной. Открытой. Во всяком случае, с ним. Но теперь степень доверия стала еще выше. Рика не следила за своим лицом. Не контролировала голос. Позволяла своим истинным чувствам свободнее воплощаться в жестах. Ее стало проще понимать. И эмоции наемницы теперь улавливались дампиром молниеносно.
Всего пару месяцев назад, мечтая о возможном развитии отношений, Вин проигрывал мысленно десятки сцен, осуществление которых полагал невозможным. Тем не менее, вид смущающейся или робеющей наставницы грел его душу и давал необходимую подпитку воле, позволяя держаться на предвкушении несбыточного. Что ж, расчет оказался верен: воплощение тех фантазий в жизнь, действительно, следовало признать невозможным. А, при попытке представить Рику смущенной, воображение теперь начинало упрямо буксовать. Напротив, наемница вела себя свободнее. Увереннее. Брала свое, не сомневаясь в собственном праве. Раньше касание рук или коленей, когда мастер и ученик сидели подле друг друга, казалось дампиру квинтэссенцией нежности и близости. Теперь же когда-то волшебное стало обыденным. Но не менее сладостным. Рика касалась Ирвина постоянно. Обнимала, поглаживала по плечу или спине, садилась так, чтобы оказаться заключенной в объятия или, как минимум, прижаться. Не стесняясь присутствия Беаты. Ласка в ее исполнении была естественной и логичной: Рика прикасалась к Вину, не задумываясь, бессознательно. Повинуясь мимолетному желанию. И от этого становилось тепло. Страсть не была исключительной прерогативой секса: она сквозила в каждом движении, в каждом жесте, и естественность этого чувства подкрепляла уверенность в искренности. Вин никогда не наблюдал за ее откровенным взаимодействием с мужчинами, и сравнить ему было не с чем. Но нутром ощущал, что к нему Рика проявляла особое внимание.
Вторым и, безусловно, куда более важным открытием Ирвин считал готовность Рики уступить ему ведущую роль. После трех лет ученичества, в течение которых дампир отчитывался перед мастером едва ли не за каждую мысль, он даже не предполагал, что в их отношениях может быть как-то иначе. Но Рика совершила эту небольшую революцию с легкостью. Ее, на самом деле, интересовали мнение и желания партнера. Разумеется, так было и раньше. Но прежде Леди оставляла последнее слово за собой, и любое принятое самостоятельно решение требовало от Вина крепкой аргументации. Теперь же необходимость в объяснениях отпала: Рика уточняла только то, что откровенно шло вразрез с ее планами. И проявляла несвойственную ей ранее деликатность, в очередной раз подтверждая, что хочет отношений на равных. Требовательный, приказной тон практически исчез из ее речи, появляясь только тогда, когда обстоятельства вынуждали давать «спектакль» для посторонних, и дампир охотно подыгрывал.
Особенно кружила голову Вину ее податливость в сексе. Им было комфортно вместе. И не последнюю роль в этом комфорте играло то, что свои желания Рика выражала очень прямо и ясно, без кокетства и намеков. Ирвину же пока было сложно так же свободно поделиться своими мечтами. Но постепенно он приучал себя к тому, что может что-то предлагать. И получать желаемое — без нудных объяснений. Дампир с восторгом погружался в знакомство с этой женщиной. С его женщиной. И чем лучше узнавал ее, тем больше влюблялся.
Однако стоило им выйти за пределы безопасной территории, как бразды правления вновь брала Леди. И мгновенно становилось понятно, что обманываться внешней легкостью Рики не следует: все же, она по-прежнему оставалась собой, и там, внутри, под ласковой улыбкой и вызывавшими сладкую дрожь многообещающими взглядами таилась все та же сверхпрочная основа. И стальные тросы нервов, позволявших легко взять контроль над собой и своими чувствами в любой ситуации. Вне стен логова наемница становилась собранной. Жесткой. Внимательной. И закрытой. Вновь заключала себя в панцирь из стальных шипов. Просто теперь Вин проходил сквозь эту ее защиту, как бестелесный призрак, не ранясь и не цепляясь за ядовитые колючки. Леди позволяла себе касаться ученика и вне стен дома. Краткое пожатие руки, легкое полуобъятие — эти жесты можно было трактовать и как любовные, и как дружеские. Но, если обнимать Рику было естественно и легко, то, прежде чем заключить в объятия Леди, требовалось напомнить себе, что он имеет на это право.