Майзель начал догадываться, что пропустил нечто интересное, но никак не мог сообразить, в чем же дело. Почему они, черт побери, не повесят трубку и не дадут ему поговорить с Веной?
— Теперь, пожалуйста, подумайте хорошенько, — продолжал Шмидт. — Прежде чем выйти в коридор и выглянуть из окна, Гартман давал понять, что поедет дальше?
— Отнюдь! Он сказал это только когда вернулся. Я так удивился!..
— Спасибо, Майзель. Я передаю трубку телефонисту, и, поскольку мы подтверждаем, что это действительно вы, он свяжет вас с Веной. После той бойни в Шпилфелд-Штрассе мы контролируем все звонки…
— Сколько там было убитых?
— А вот и телефонист… До свидания, Майзель!..
Шмидт положил трубку и посмотрел на полковника.
Тот только что отпил глоток коньяка из фляжки и предложил помощнику к нему присоединиться, но Шмидт покачал головой. Ягер завинтил пробку и сказал:
— Надеюсь, вы не навели его на след? Удалось из него что-нибудь выудить?
— Его поразило, что я так оборвал разговор… Это отвлечет Вилли от размышлений о том, к чему я клонил, расспрашивая его. Я с радостью отметил, что он, видно, вконец измотан.
— Люблю, когда мои противники в таком состоянии, — не без удовольствия заявил Ягер. — Люблю, когда они измотаны! А теперь…
— Теперь самое интересное. Гартман выглянул из окна, когда поезд подъезжал к платформе. И только после этого заявил, что поедет в Загреб. Я думаю, он кого-то увидел на платформе… кого-то, кто собирался сесть в поезд…
— Да, наверно, вы правы. Этот умный мерзавец всегда действует в одиночку. Поезд тащится до Загреба добрых шесть часов. Почему бы нам не опередить нашего скрытного дружка Густава Гартмана?
— Вы хотите сказать, что нужно вылететь в Загреб самолетом и поджидать его на вокзале? — спросил Шмидт.
— Вы читаете мои мысли, дружище, — радостно откликнулся Ягер. — А раз так, то чего же вы ждете? Договоритесь обо всем, и мы немедленно отправимся в Загреб.
Глава 30
Хелич, командир партизанского отряда, действовавшего к северу от Загреба, выбрал для нападения на поезд глубокую лощину возле селения, называвшегося Зидани Мост. Хелич был ростом шесть футов два дюйма, у него была густая черная шевелюра и скуластое славянское лицо с темными, настороженными глазами, резко очерченным носом и волевым подбородком.
Хеличу уже исполнилось тридцать лет, в мирное время он работал инженером и сооружал дамбы. Сейчас он стоял на краю лощины рядом со своим помощником Влатко Йовановичем и глядел вниз. В правой руке Хелич сжимал немецкий «шмайсер».
— Который час, Влатко? — спросил он.
— Почти три часа. Поезд скоро придет. Все люди на месте. Они знают, что им нужно делать…
— Нужно перебить солдат, охраняющих паровоз. Убрать пулеметчика, что залег на крыше топки. И уничтожить эсэсовцев, которые прячутся сзади в почтовом вагоне. В плен никого не брать! Мы не можем себе этого позволить.
— Все будет в порядке, — успокоил его Влатко. — Не волнуйся.
— Стоит мне хоть раз проявить беспечность, и этот отряд прекратит свое существование…
Голос у Хелича был хриплый: командир партизанского отряда выкуривал в день до восьмидесяти сигарет. Трудно вообразить себе более разных людей, чем те, что стояли сейчас на краю горной кручи. Хелич чувствовал себя в военной обстановке как рыба в воде. Партизаны относились к нему с благоговением, их потрясали его стойкость и выносливость. Он спокойно проходил там, где не мог пройти ни один немецкий командир, да еще умудрялся отмахать за день целых тридцать миль!
Влатко Йованович, бывший сапожник, был низеньким и коротконогим. Этого добродушного, кроткого пятидесятилетнего человека ужасала война и разрушения, которые она влекла за собой, но он понимал, что альтернативы нет, надо сражаться. Спокойный, осторожный Влатко, считавшийся на протяжении двадцати лет лучшим сапожником Белграда, прекрасно дополнял свирепого, сильного Хелича.
— Ты хорошо поработал в Мариборе, — заметил Хелич.
Он похвалил Влатко автоматически, не отрывая глаз от того места на дне ущелья, где железная дорога делала поворот: поезд там шел резко в гору и волей-неволей вынужден был замедлить ход.
— Да что там! Просто надо все время быть начеку.
— Дорога назад оказалась нелегкой.
Хелич не спрашивал, а утверждал. Он считал, что его люди должны проявлять чудеса стойкости, однако никогда не забывал поблагодарить их за это. Йованович кивнул круглой головой и пощипал кончики роскошных усов: это был его характерный жест.
— И опять же это тесно связано с необходимостью сохранять бдительность, — ответил он.