— Но вы все равно ничего не можете с этим поделать, — пожал плечами Шмидт.
Они лежали вдвоем в небольшой палате, и оба быстро поправлялись от полученных ранений. Ягера ранили в правое бедро, пуля прошла всего в нескольких сантиметрах от старой раны, которую он получил в сороковом году, в конце французской кампании.
Доктор предложил списать его после выздоровления по инвалидности. Дескать, Ягер перенес столько лишений, что организм истощен. В ответ Ягер чуть было не уложил на больничную койку самого доктора. Схватив трость, прислоненную к кровати, полковник откинул одеяло и спустил на пол здоровую ногу.
— Вы, может быть, очень хороший врач, но зато никудышний психолог! — прорычал он. — Мне еще предстоит одно дело… особого свойства… И клянусь Господом Богом, я его сделаю!
Ягер грозно взмахнул тростью. Потом стащил с постели забинтованную правую ногу, встал и, опираясь на палку, сердито заковылял вперед. Доктор попятился назад и отступал до тех пор, пока не ткнулся в стену.
— Полковник, вам нужно лежать…
— Мне нужно в «Бурлящий Котел»! Я должен напасть на след, который приведет меня к человеку, чьими стараниями я оказался здесь… к человеку, из-за которого тысячи моих товарищей валяются мертвыми в пыли под Курском, а над ними роятся мухи! Я прошу вас об одном, доктор: поскорее поставьте меня на ноги…
— Я смогу выполнить вашу просьбу, только если вы будете соблюдать постельный режим…
Доктор побелел как полотно, — настолько его перепугал вид разъяренного Ягера. Ухватившись за спинку кровати Шмидта, полковник грозно поднял свою трость.
— Хорошо, но с одним условием. Вы будете каждый день увеличивать мне нагрузки, чтобы я смог поскорее выписаться. Или вам неизвестно, что идет война?..
— У меня к вам та же просьба, — вставил Шмидт. — Вы должны меня выписать тогда же, когда и полковника, день в день…
— Вполне вероятно, так и получится, — осторожно согласился доктор. — Ваша рана на груди хорошо заживает. Вам повезло, что пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов…
Он осекся на полуслове, увидев медсестру, которая застыла как вкопанная и изумленно уставилась на врача и раненых. Она не отличалась особой красотой, но держалась надменно, и Ягер в первый же день, когда его привезли в госпиталь, поставил ее на место.
— У нас очень важное совещание, — заявил Ягер, глядя на нее честным взором. — Не приставайте к нам со своими глупостями.
— К вам посетитель, господин полковник. Какой-то господин Майзель. Он уверяет, что вы его ждете…
— Да, он говорит истинную правду. Пожалуйста, проведите его поскорее сюда…
— Все в порядке, доктор? — спросила медсестра.
— Ему сегодня что-то тоже нездоровится, — сияя от радости воскликнул Ягер. — Видите, как он побледнел? Я предписываю ему покой и, может быть, даже — на короткий период — постельный режим!
— Вы действительно хотели меня видеть, полковник? — спросил Вилли Майзель.
Узколицый, темноволосый гестаповец был одет в синюю морскую форму, подогнанную точно по его фигуре. Он стоял, буравя своими пронзительными глазами попеременно то Ягера, то Шмидта. И при этом даже не удосужился справиться об их здоровье.
— Где, черт возьми, сейчас этот англичанин, подполковник авиации Линдсей? — резко проговорил Ягер.
Вилли Майзель сидел на стуле, придвинув его вплотную к постели полковника, и пил жидкость, которую в госпитале оптимистично называли «кофе». Ягеру постепенно удалось выведать у него, почему он сперва держался так отчужденно. Виноват в этом был Грубер.
Шефа гестапо, до сих пор торчавшего в Вене, буквально свели с ума нескончаемые звонки Мартина Бормана, который то и дело звонил ему из Волчьего Логова. Рейхслейтер мог побеспокоить Грубера в любое время суток, не считаясь ни с чем. Особенно он любил звонить в три часа ночи, так что Грубер уже чувствовал себя одним из своих собственных подследственных, которым намеренно не давали спать в застенках гестапо.
— Он вконец вымотался, — объяснил Майзель. — И когда услышал, что вы хотите повидаться со мной, принялся ругать вас на чем свет стоит. Он испугался, что я передам вам какую-нибудь информацию…
— Почему?
Ягер был заинтригован. Творилось что-то странное. Майзель, человек хитрый и умный, похоже, был рад отлучиться из штаба гестапо. И поговорить с кем-нибудь посторонним…
— По-моему, Борман срывает на Грубере зло и собирается сделать его козлом отпущения…