Это был гениальный ход: сделать вид, что он хочет встать и направиться к двери. Гартман выбрал самый верный способ сломить сопротивление Кейтеля: допустить мысль о том, что Кейтель подвергает сомнению суждения фюрера. Гартман держал в руках незажженную трубку и, поглаживая ее, наблюдал за своей жертвой.
— Я не говорил ничего такого, что позволило бы вам сделать столь вопиющие выводы! — запротестовал Кейтель.
— Слова обладают странными свойствами, фельдмаршал, особенно если их передавать, что называется, «по испорченному телефону». Уж поверьте мне, ведь вести допросы — моя профессия. Кажется, Ришелье сказал: «Представьте мне любые шесть строк, написанные кем угодно, и я вздерну этого человека на виселицу»?
— Вы сами указали на фройлен Лундт! — рявкнул Кейтель.
— Нет… при всем моем уважении к вам я не могу с вами согласиться… Первым упомянули про эту девушку вы!.. Теперь, что касается ее возраста… видите ли, моя организация уверена, что шпион, пробравшийся в столь высокие сферы, должен быть гораздо старше. Его, очевидно, заслали много лет назад в надежде на то, что когда-нибудь он достигнет головокружительных вершин. Вы не боитесь высоты, фельдмаршал?
— Разумеется, нет! И этот наш разговор…
— Еще не окончен, — быстро вставил Гартман.
Он поднялся со стула и снял с вешалки шинель и фуражку.
— В должное время я, конечно же, извещу фюрера о нашей беседе, — продолжил он, одеваясь. — Разрешите откланяться.
Гартман завершил разговор на весьма подходящей ноте и, выйдя на холод, прикрыл за собой дверь. Его загадочная фраза, брошенная на прощанье, непременно должна врезаться в память Кейтеля. Такие фразы обычно бросаются, чтобы нарушить покой людей с нечистой совестью.
— Мой фюрер, — сказал Борман, — ваш предшественник распорядился прислать сюда абверовского офицера, чтобы проверить здешнюю систему безопасности. Офицер прибыл, это майор Гартман. Он уже осматривает военный городок…
— А система безопасности действительно нуждается в проверке? — уточнил Гитлер.
— Я считаю, что мы должны немедленно отправить этого Гартмана обратно в Берлин, — заявил Борман. — Он может представлять для вас опасность. Гартман — самый толковый агент абвера.
Был час ночи. Гитлер какое-то время молча расхаживал по комнате, прибегая к своей излюбленной тактике: ждал, когда его посетитель выговорится полностью. Затем фюрер обычно излагал свою точку зрения, причем теперь уже он говорил, не закрывая рта.
— Ходят слухи, будто бы в Волчье Логово проник советский шпион, — продолжал Борман. — Ваш предшественник интуитивно чувствовал что-то неладное…
— Ага! И однако же, вы предлагаете немедленно отправить Гартмана обратно? А англичанина Линдсея передать в руки гестапо, да? Выходит, я, едва успев приземлиться на аэродроме, должен отменить два важнейших решения фюрера и создать тем самым благоприятную почву для всяческих сплетен? А ведь мы вроде бы стараемся, чтобы все выглядело нормально?
Борман был поражен и напуган. Напуган своей собственной недальновидностью. А поражен реакцией Хайнца Куби, который мыслил точь-в-точь как фюрер, недавно погибший при взрыве самолета по пути из Смоленска. Произнося свой монолог, Куби по-прежнему расхаживал по комнате, словно маятник.
— Нет, мы сделаем прямо противоположное тому, что предлагаете вы! Линдсей останется здесь, и пусть ему оказывают почести, пока я не подготовлюсь к беседе с ним. А до этого я хочу повидаться с Гартманом… может, я встречусь с ним завтра, когда отдохну после обеда. Он же, пока суд да дело, пускай продолжает расследование…
— Фюрер снабдил его бумагой, которая дает ему неограниченные полномочия. Он может допрашивать любого. Даже таких людей, как Йодль!
— Так это же прекрасно! Пусть допрашивает всех, и как можно пристрастней! Неужели вы не понимаете, Борман: такой поворот событий отвлечет внимание людей, а тем временем они будут потихоньку ко мне привыкать. Все, разговор окончен! Я высказал свое мнение. Таков приказ фюрера.
— Я немедленно приступаю к его выполнению.
— Но если Гартману даны неограниченные полномочия, Борман, — на лице Гитлера заиграла лукавая усмешка; он взглянул на толстенького, маленького человечка, и тот с изумлением узнал усмешку, характерную для фюрера, когда он бывал в лукавом настроении и любой мог стать жертвой его остроумия, — если так, то абверовец может допросить и вас? Если сочтет нужным…
— Чему я вынужден буду противодействовать, ведь я — кладезь ваших тайн.