— Минимум через три дня… это если его срочно передадут.
— Тогда мы должны бежать, не дожидаясь, пока эти три дня пройдут…
Линдсей молился, чтобы не ошибиться. Он глядел на Кристу, словно ученый в микроскоп. Последними словами он себя выдал. Если она работает на Грубера — хотя, конечно, тут один шанс из ста, — то у него остается единственный выход: задушить ее и сбросить труп с поезда, который понесется дальше, по забытой Богом глуши.
Линдсей почувствовал, что у него вспотели ладони. Они будут скользить, когда он попытается стиснуть эту стройную, очаровательную шейку. Придется стукнуть девушку головой о вертикальную трубу, возле которой она сидит. О Господи…
— Значит, я не ошиблась насчет тебя? И ты можешь мне помочь?..
Что таится за ее слезами? Облегчение, изумление, неимоверная усталость? Линдсей не знал, но в глазах Кристы действительно стояли слезы. Потом она, скрипнув зубами, сунула руку под пальто, достала платок и утерла их. И все же даже это может оказаться притворством.
— Зачем тебе бежать? — сурово спросил Линдсей. — Говори правду, хватит играть словами! Мне нужна только правда, как на духу!
— Они могут узнать про мою связь с антинацистским подпольем. Курта подозревали. Поэтому и послали в Россию. Но про меня никто не знал. — Криста говорила отрывисто, очевидно, не оправившись от потрясения. И при этом не сводила с него глаз.
Удивительно, — подумал Линдсей, — даже когда женщина находится во власти бурных эмоций, она способна посмотреть на себя со стороны и оценить, какое впечатление это производит на мужчину.
Вновь засомневавшись в ее искренности, Линдсей попробовал копнуть глубже.
— Значит, говоришь, ты была связана с антинацистским подпольем?..
— Я пришла к ним после смерти Курта. Не то чтобы я успела серьезно поработать…
— И все-таки что ты успела сделать? Какое это подполье? Коммунистическое?
Криста перепугалась.
— О Боже, конечно, нет! Я говорю о людях генерала Бека… о военных. Беку подчас удается прислать в Волчье Логово своих людей. Они всегда подробно интересуются системой охраны…
— Ты вполне можешь оказаться советской шпионкой, — сурово заявил Линдсей.
— Господи, да ты нацист! Ты меня выдашь…
— Помолчи минутку и дай мне подумать. Никто тебя никому не выдаст.
Линдсею предстояло принять самое трудное решение в своей жизни. Он мог доверять Кристе. Она будет неоценимой помощницей, когда они попытаются бежать из Германии. Но бежать вдвоем — это даже не двойной риск, а гораздо страшнее. Связавшись с Кристой, он будет ощущать свою ответственность за нее. И пути к отступлению не будет.
Вдобавок Линдсей привык действовать в одиночку. Он инстинктивно старался не попадать в сложные ситуации вместе с другими людьми. Неизвестно, как они поведут себя в трудную минуту… А если они с Кристой совершат побег, им наверняка придется несладко, может быть, даже нужно будет пойти на убийство, — мрачно напомнил себе Линдсей.
— Ты знаешь, куда идут поезда из Зальцбурга? — Линдсей задал вопрос очень осторожно, все еще опасаясь говорить искренне.
Криста кивнула.
— Да, они идут в Вену. Я прекрасно знаю маршрут, — сказала она. — А еще можно поехать назад, в Мюнхен. Я жила там до войны. Если мы доберемся до Бергхофа, — нам оттуда уже не ускользнуть…
— Можно угнать машину, — предложил Линдсей.
— Нет, это не получится. Там слишком много постов. Как только объявят тревогу, в Бергхофе сообразят, по какой дороге мы поехали, и перекроют ее. Один звонок на пост, мимо которого мы еще не проезжали, и…
— Значит, нужно бежать из Зальцбурга?
— Выходит, что так. Это наш последний шанс…
Глава 16
Короткая, пухлая рука расчистила на замерзшем стекле маленький кружочек. В нем показались австрийские горы, мимо которых проезжал поезд. Беспокойно ерзая в кресле вагона-ресторана, Мартин Борман, путешествовавший вместе с фюрером, глядел невидящим взором на пейзаж за окном. Колеса стучали все медленней: поезд приближался к Зальцбургу.
— Я хочу, чтобы вы лично выполнили этот приказ, — произнес Борман, обращаясь к человеку, который сидел напротив него за столом.
— Ваше желание для меня закон, — ответил Грубер.
Борман обожал грубую лесть. Как бы почтительно с ним ни обращались, ему все равно было мало. Грубер заметил, что никто так не гордился своим положением, как рейхслейтер. Сейчас они были одни в этом роскошно обставленном вагоне.
Вертящиеся кресла с подголовниками были обиты кожей. Рейхслейтер в таком кресле тонул и казался совсем карликом. Его круглая голова даже не доставала до подголовника. Сзади кресло, в котором он сидел, казалось пустым.