Вдали уже слышался глухой лошадиный топот, приближавшийся все более и более. Еще четверть часа и все могло быть кончено.
– Пусть сестра моя приготовится, – холодно сказал Курумилла, – Антинагюэль приближается.
При этих словах ульмена, молодая девушка задрожала и взглянула на него с состраданием.
– Бедняжка! – воскликнула она. – Зачем вы старались спасти меня?
– Молодая девушка с лазурными глазами друг моих бледнолицых братьев; я готов отдать за нее свою жизнь.
Донна Розарио встала и подошла к ульмену.
– Вы не должны умирать, вождь, – сказала она ему своим кротким и выразительным голосом, – я этого не хочу.
– Отчего? Я не боюсь пыток; сестра моя увидит, как умирает вождь.
– Послушайте, вы слышали угрозы этой женщины? Она назначает меня в невольницы; стало быть, моя жизнь не подвергается никакой опасности!
Курумилла сделал знак согласия.
– Если же, – продолжала она, – вы останетесь со мною, вас возьмут и убьют?
– Да, – отвечал Курумилла холодно.
– В таком случае, кто же уведомит о моей участи друзей моих? Если вы умрете, вождь, каким образом узнают они, куда увели меня? Будут ли они тогда в состоянии освободить меня?
– Это правда, они не узнают ни о чем...
– Стало быть, вы должны остаться в живых, вождь, если не для себя, то для меня... бегите же, спешите к ним.
– Сестра моя хочет этого?
– Я требую.
– Хорошо! – воскликнул индеец. – Я уйду, но пусть сестра моя не унывает; скоро она увидит меня.
В эту минуту топот лошадей сделался еще громче; ясно было видно, что преследователи находились только в нескольких шагах от беглецов. Курумилла поднял оружие, заткнул его за пояс и, сделав последний знак ободрения донне Розарио, проскользнул в высокую траву и исчез. Молодая девушка оставалась с минуту задумчивой, но скоро, неустрашимо подняв голову и прошептав твердым голосом одно слово: «Пойду!» вышла из чащи, скрывавшей ее от взоров, и с решимостью встала посреди дороги. Антинагюэль и Красавица были в десяти шагах от нее.
– Вот я, – сказала донна Розарио твердым голосом, – делайте со мной что хотите.
Ее гонители, пораженные таким необычайным мужеством, остановились в изумлении. Мужественная девушка спасла Курумиллу.
ГЛАВА XLIX
Змея и ехидна
Донна Розарио стояла посреди дороги, скрестив руки на груди, и гордо подняв голову. Красавица быстро оправилась от волнения, которое причинило ей неожиданное появление ее невольницы; соскочив с лошади, она схватила руку молодой девушки и крепко сжала ее.
– О, о! – сказала она насмешливым тоном. – Мое прелестное дитя, так-то вы заставляете нас бегать за вами? Но не беспокойтесь, мы сумеем помешать вам рыскать где попало.
Донна Розарио отвечала на эти слова только улыбкой холодного презрения.
– А! – вскричала куртизанка, крепко сжимая ей руку. – Я сумею укротить ваш надменный характер.
– Сеньора, – с кротостью заметила молодая девушка, – вы больно жмете мне руку.
– Змея! – возразила Красавица, грубо ее отталкивая. – Зачем не могу я раздавить тебя под моими ногами!
Донна Розарио зашаталась, запнулась о корень дерева и упала. Ударившись лбом об острый камень, она слабо вскрикнула и лишилась чувств.
Антинагюэль стремительно бросился к ней, чтобы поднять ее. Кровь сильно текла из глубокой раны, при виде которой индеец зарычал как хищный зверь. Он наклонился к молодой девушке, поднял ее с чрезвычайными предосторожностями и старался остановить текущую кровь.
– Фи! – сказала ему Красавица с насмешливой улыбкой. – Вы хотите исполнять ремесло старухи, вы, верховный вождь вашего народа? Оставьте эту жеманницу, ваши попечения будут для нее бесполезны; кровь, напротив, принесет ей пользу.
Антинагюэль молчал: ему хотелось заколоть эту фурию. Он бросил на нее взгляд, до того исполненный гнева и ненависти, что донна Мария испугалась. Невольно она отскочила, чтобы стать в оборонительное положение, и поднесла руку к груди, чтобы вынуть кинжал, который всегда носила при себе.
Между тем заботы Антинапоэля оставались без последствий; молодая девушка все была без чувств. Через минуту Красавица увидела, что в свирепом вожде ароканов любовь превозмогала ненависть, и к ней возвратилась вся ее смелость.
– Пусть привяжут эту тварь к лошади, – сказала она, – и вернемся в деревню.
– Эта женщина принадлежит мне, – вскричал Антинагюэль, – я один имею право распоряжаться ею как вздумаю.
– Нет еще, вождь; когда вы освободите Бустаменте, тогда я отдам вам ее.
Антинагюэль пожал плечами.
– Сестра моя забывает, что со мною тридцать воинов, а она почти одна.
– Что значат эти слова? – спросила донна Мария надменным тоном.
– Они значат, – возразил индеец холодно, – что сила на моей стороне и что я поступлю как мне вздумается.
– Так-то держите вы ваши обещания? – заметила Красавица с насмешкой.
– Я люблю эту женщину! – возразил Антинагюэль глубоко выразительным голосом.
– Знаю! – вскричала она запальчиво. – Поэтому-то я и отдаю вам ее.
– Я не хочу, чтобы она страдала.
– Хорошо же мы понимаем друг друга, – воскликнула Красавица с насмешкой, – я отдаю вам эту женщину нарочно затем, чтобы вы заставили ее страдать.
– Если так думает моя сестра, она ошибается.
– Вождь, вы сами не знаете что говорите, вам незнакомо сердце белых женщин.
– Я не понимаю моей сестры.
– Вы не понимаете, что эта женщина никогда не будет вас любить, что она будет чувствовать к вам только презрение и что чем более вы будете унижаться перед нею, тем более она будет презирать вас.
– О! – отвечал Антинагюэль. – Я вождь слишком знаменитый, чтобы заслужить презрение женщины.
– После увидите; а пока я требую моей пленницы.
– Сестра моя не получит ее.
– Вы серьезно говорите это?
– Антинагюэль никогда не шутит.
– Ну, так попробуйте же взять ее от меня, – вскричала донна Мария.
Прыгнув как тигрица, она оттолкнула индейца и схватила молодую девушку, приложив свой кинжал к ее горлу так сильно, что из него брызнула кровь.
– Клянусь вам, вождь, – сказала она задыхающимся голосом, со сверкающим взором и с лицом, искривленным гневом, – что если вы не исполните честно обязательства, принятого вами, и не предоставите мне свободу действовать в отношении этой женщины как мне угодно, я убью ее как собаку.
Антинагюэль страшно вскрикнул.
– Остановитесь! – проговорил он с ужасом. – Я согласен на все.
– А! – закричала Красавица с торжествующей улыбкой. – Я знала, что будет по-моему.
Индеец с яростью кусал кулаки, досадуя на свое бессилие, но он слишком хорошо знал эту женщину, чтобы продолжать борьбу, которая непременно кончилась бы смертью молодой девушки; он знал, что в таком состоянии Красавица, не колеблясь, убила бы ее. Силою того изумительного самообладания, к которому способны только одни индейцы, он заключил в своем сердце волновавшие его чувства, заставил себя улыбнуться и сказал кротким голосом:
– Как вспыльчива моя сестра! Какое ей дело, теперь или через несколько часов будет принадлежать мне эта женщина, если сестра обещала мне отдать ее?
– Да, я отдам ее, но только тогда, когда Бустаменте будет освобожден из рук врагов, вождь, не прежде.
– Хорошо, – сказал Антинагюэль со вздохом сожаления, – если уж сестра моя требует, пусть она действует как хочет: Антинагюэль удаляется.
– И прекрасно, но пусть брат мой обеспечит меня против себя самого; он любит эту женщину и может вмешаться в дела мои еще раз.
– Какое обещание могу я дать моей сестре, чтобы совершенно успокоить ее? – сказал он с горькой улыбкой.
– А вот какое, – отвечала насмешливо донна Мария, – пусть брат мой поклянется Пиллианом, над прахом своих предков, что он не станет пытаться похитить эту женщину и противиться тому, что вздумаю я сделать с нею до тех пор, пока Бустаменте не будет свободен.