Был грандиозный скандал, хотя Унгерн, быстро разобравшись в ошибке, вернул скот семеновцам. Полностью же поправить дело не выходило, так как породистых овец испортили, когда гнали вперемешку с баранами, и те оплодотворились не в срок. Также часть их успели продать и сожрать монголы. Но никто даже из-за этого не посмел тягаться непосредственно с бароном, «неприкасаемость» которого по его нраву и близкой дружбе с самим Семеновым держалась тут на высшей отметке.
Высок был авторитет Унгерна и среди японских офицеров. Они мгновенно уловили его неподдельный интерес к Востоку, знание буддизма, полное отсутствие симпатий к Западу. Унгерн провозглашал, что Япония способна противостоять как американскому и европейскому империализму, так и русскому большевизму.
Русский офицер Унгерн, монархист до мозга костей, шел, так сказать, рука об руку с политикой Токио в отношении Китая. Но он даже превосходил японских политиков, вмешивающихся в китайские дела, идейно утверждая, что восстановление в Китае свергнутой императорской династии Цинь на престоле является «волшебным ключом к будущему всего человечества, центральной нотой вселенской гармонии», как пишет Л. Юзефович в своей книге «Самодержец пустыни. Феномен судьбы барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга» (М., «Эллис Лак», 1993).
Идеологическая схема Унгерна здесь была в том, что равновесие в данной части земного шара может воцариться, если воспарит эта маньчжурская династия за счет двух рычагов: возвышения Монголии и роли буддизма. Маньчжурией в России называли граничащую с Монголией северо-восточную часть Китая, «увенчанную» станцией «Маньчжурия», с которой командовал своими партизанами в первой половине 1918 года атаман Семенов.
Все это очень похоже на чувства, идеи, обуревавшие вице-адмирала Колчака до его превращения в Верховного правителя при близком знакомстве Александра Васильевича с Японией осенью 1917 года.
В августе 1918 года произошло антисоветское восстание Чехословацкого корпуса, и долгожданная Чита перешла к атаману Семенову из рук чехословацких легионеров и добровольцев А. Н. Пепеляева. В сентябре Григорий Михайлович обосновал здесь свою резиденцию в гостинице «Селект». Барон же Унгерн разместился далеко от Читы — в старинном забайкальском поселении Даурия поблизости от русско-китайской границы.
В Даурии, которая станет плацдармом Унгерна на два ближайших года, барон стал формировать свою Азиатскую конную дивизию. Сначала она называлась по-разному: Туземный корпус, Инородческий корпус, Дикая дивизия, — но главное, что основу этого войска составляли бурятские и монгольские всадники. На штабных же должностях и в артиллерии служили преимущественно русские, при дивизии открыли военную школу для подготовки офицеров из бурят и монголов.
Средства, отпускаемые из Читы Семеновым на содержание дивизии Унгерна, были ничтожны, поэтому ему оставалось лишь реквизировать, чтобы существовать. Зато барон и ничьей власти над собой не признавал вплоть до ближайшего окружения Семенова, и сам атаман предпочитал попусту не тревожить давно ему известного своим нравом барона Романа.
Интендант Унгерна генерал Казачихин, в конце концов угодивший под суд в Харбине, потом оправдывался: — Одевать, вооружать, снаряжать и кормить тысячи людей и лошадей — это при современной дороговизне чего-нибудь да стоит! Источником была только реквизиция. Ею долги платили и покупали на нее… Мое положение было какое? Не сделать — барон расстреляет, сделать — атаман может отдать приказ и расстрелять.
Поселок Даурия был окружен сопками, на одну из которых вкатили товарный вагон караульным форпостом, откуда тянулся телефонный провод в штаб. В гарнизоне строго отладили быт с мастерскими, швальнями, электростанцией, водокачкой, лазаретом, тюрьмой. Когда Унгерн служил в этих местах хорунжим в Аргунском полку, в Даурии начали строить каменную церковь, теперь законченную, но неосвященную. Вояка-барон, заявлявший себя «человеком, верующим в Бога и Евангелие и практикующим молитву», приспособил храм под артиллерийский склад, который в 1920 году взорвут при отступлении.
Всю осень 1918 года войско атамана Семенова праздновало избавление от красных, но бывший любитель запить Унгерн теперь сделался абсолютным трезвенником и раздражался далеко слышными застольями в Чите, считая, что там все «катится по наклонной плоскости». В его крепости Даурия, вроде рыцарского замка с беспощадным хозяином, было не до выпивки. За дисциплинарный проступок здесь могли забить до смерти. Иной раз лупили так, что у жертвы отваливались куски мяса. Производили это китайцы березовыми палками, прозванными «бамбуками», кладя человеческую жизнь на рубеж двухсот ударов.