Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения».
Как в реальности Ленин относился к Сталину?
Об этом говорится в записках сестры Ленина, Марии Ильиничны Ульяновой, которые были найдены после ее смерти в 1937 году, а преданы гласности только в наши времена.
«У В. И. было очень много выдержки, — писала она. — И он очень хорошо умел скрывать, не выявлять отношения к людям, когда считал это почему-либо более целесообразным… Тем более сдерживался он по отношению к товарищам, с которыми протекала его работа. Дело было для него на первом плане, личное он умел подчинять интересам дела, и никогда это личное не выпирало и не превалировало у него…»
Еще до первой болезни Ленина, вспоминала Мария Ульянова, она «слышала о некотором недовольстве Сталиным… В. И. был рассержен на Сталина… Большое недовольство к Сталину вызвал у В. И. национальный, кавказский вопрос. Известна его переписка по этому поводу с Троцким. Видимо, В. И. был страшно возмущен и Сталиным, и Орджоникидзе, и Дзержинским. Этот вопрос сильно мучил В. И. во все время его дальнейшей болезни…»
Сталин видел, как Ленин относится к нему, и пытался воздействовать на вождя через сестру. Он вызвал к себе Марию Ильиничну.
— Я сегодня всю ночь не спал, — сказал ей Сталин. — За кого же Ильич меня считает, как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь.
«Мне стало жаль Сталина, — вспоминала М. И. Ульянова. — Мне показалось, что он так искренне огорчен».
Мария Ильинична пошла к брату:
— Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что любит тебя.
Ильич усмехнулся и промолчал.
— Что же, передать ему и от тебя привет?
— Передай, — ответил Ильич довольно холодно.
— Но, Володя, он все же умный, Сталин.
— Совсем он не умный, — ответил Ильич, поморщившись…
Но, может быть, Ленин находился во власти минутного раздражения? Мария Ильинична Ульянова писала перед смертью, что эмоции не имели значения для брата:
«Слова его о том, что Сталин “вовсе не умен”, были сказаны В. И. абсолютно без всякого раздражения. Это было его мнение о нем — определенное и сложившееся, которое он и передал мне. Это мнение не противоречит тому, что В. И. ценил Сталина как практика, но считал необходимым, чтобы было какое-нибудь сдерживающее начало некоторым его замашкам и особенностям, в силу которых В. И. считал, что Сталин должен быть убран с поста генсека…»
Иосиф Виссарионович понял, что его судьба висит на волоске. Каменев предупредил его, что на очередном съезде Ильич «готовит для него бомбу». Узнав о резком ленинском письме, Сталин в тот же день предложил членам политбюро перенести XII съезд партии (который должен был закончиться его отставкой) на более поздний срок — в отчаянной надежде выиграть время: бедственное состояние здоровья Ленина ему было известно лучше, чем кому бы то ни было другому.
Политбюро согласилось.
6 марта Ленину стало хуже. Сталин успокоился.
7 марта дежурный секретарь Ленина Мария Акимовна Володичева вручила ему письмо Владимира Ильича. Абсолютно уверенный в себе генсек тут же написал еле живому Ленину высокомерно-снисходительный ответ:
«т. Ленину от Сталина.
Только лично
т. Ленин!
Недель пять назад я имел беседу с т. Н. Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: “Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем, вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим; нельзя играть жизнью Ильича” и пр.
Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое “против” Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть.
Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения “отношений” я должен “взять назад” сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя “вина” и чего, собственно, от меня хотят».