Проводником этой политики в 1918 -- двадцатых годах как раз и были Радек, с одной стороны, и Карл Моор, с другой. Как пишет Николаевский, Моор "начал превращаться в политического коммивояжера, пытающегося завоевать доверие московского Политбюро старательным проведением работы по сколачиванию, как определил Радек, союза немецких генералов-реваншистов с советскими коммунистами-милитаристами для совместной борьбы против Запада. Это -- особый период в биографии Карла Моора. Начало его можно определить довольно точно: с момента, когда он 7 марта 1919 г. появился в Стокгольме, приехав с поручениями от Ленина. Это он маклеровал те встречи Радека с немецкими военными и разведчиками, о которых рассказывает Радек в своих воспоминаниях о немецком "Ноябре"''(36).
С момента своего ареста, последовавшего в Берлине в начале февраля 1919 года, Радек уже не скрывал связей с немецким правительством. С прекращением официального судебного дела германского правительства по обвинению его в подрывной деятельности изоляции Радека пришел конец. Он все еще оставался в тюрьме Моабит, но ему разрешили в почти неограниченном количестве принимать посетителей в бывшей квартире тюремного сторожа. В салоне Радека часто бывали высшие германские офицеры, с одной стороны, связные германской компартии -- с другой. Среди высокопоставленных гостей салона Радека был Вальтер Ратенау, будущий министр иностранных дел Германии (подписавший с советским правительством в 1922 году Раппальский договор и в том же году убитый за это террористами)(37). Ратенау приходил к Радеку договориться об условиях возобновления дипломатических отношений между Германией и советской Россией(38).
Моор привел также к Радеку барона Ойгена фон Рейбница, товарища Людендорфа по кадетскому корпусу. Живший затем какое-то время у Рейбница Радек назвал Рейбница первым представителем "национал-большевизма". (Сам термин "национал-большевизм", похоже, принадлежал Радеку). Рейбниц действительно выступал впоследствии за союз с советской Россией с целью освобождения Германии от Версальского договора. Однако национал-большевистские идеи находили отклик не только в офицерских и академических кругах, но и в рядах ГКП, прежде всего в Гамбурге.
Организацией встреч Радека (и добычей фальшивых паспортов для его посетителей) занимался старый знакомый -- агент германского правительства, швейцарский социал-демократ Карл Моор. Последний отправился в Россию вскоре после большевистского переворота, с небольшими перерывами пробыл там почти полтора года и в марте 1919 года приехал в Берлин. В Берлине Моор пытался добиться согласия германского правительства на совместные советско-германские действия против Антанты и параллельно стал главным связующим звеном между Радеком и внешним миром. Моор заручился разрешением германских властей говорить с Радеком с глазу на глаз и стал его курьером для всех передач. Вот как описывала организацию встречи с Радеком видный руководитель австрийской, а затем и германской, компартий Рут Фишер (Эльфрида Фридлендер, урожденная Эйслер), переселившаяся из Вены в Берлин в августе 1919 года:
"Радек хотел познакомиться со мною и послал ко мне Моора, чтобы тот привел меня в Моабитскую тюрьму. К моему громадному удивлению Моор привел меня в ставку Генштаба на Бендлерштрассе, где перед нами автоматически открывались все двери. Один из офицеров передал мне паспорт с явно фальшивой фамилией и биографическими данными, и с этим паспортом я имела право трижды в неделю приходить к Радеку в его камеру"(39).
По мнению Рут Фишер Радек начал склоняться к национал-большевизму уже в октябре 1919 года, когда Юденич стоял у Петербурга. В то время, находясь в тюрьме, он приготовился к самым плохим известиям из России и надеялся добиться взаимопонимания с определенными кругами германской армии и обеспечить себе защиту от войск союзников (которые могли добиваться -- и действительно добивались -- его выдачи, как противника Антанты). В это время он и начал принимать у себя двух видных представителей германского (гамбургского) национал-большевизма -- Генриха Лауфенберга и Фрица Вольфгейма. А еще через два месяца, в доме у барона фон Рейбница и на квартире шенбергского комиссара полиции Шмидта, в ожидании отъезда в Россию, он дискутировал на тему о национал-большевизме с офицером германской военной разведки полковником Бауэром и контр-адмиралом фон Гинце, доказывая, как и в своем "салоне", что "Ленин желает союза с Германией против западных государств-победителей"(40).
Это было продолжение ленинской брестской политики. Ее фундаментом были дореволюционные тайные германо-большевистские отношения. Ее будущим стали Раппальский договор, секретное советско-германское военное сотрудничество, успешно подрывавшее версальскую систему. Ее апогеем стал советско-германский пакт о разделе Европы, подписанный в 1939 году Молотовым и Риббентропом. "Линия политических отношений между Германией и Россией, ведущая от Брест-Литовска к 23 августа 1939 года и 22 июня 1941 [...] внешне столь причудливая, в действительности совершенно прямая -- это линия тайного соглашения, преступного сговора!"(41). Так закончил свой дневник Теодор Либкнехт, всю свою жизнь расследовавшего убийство брата.