— Под трибунал отдам бездельников! Что это за охрана, которая под носом ничего не видит? Возможно ли такое? На даче просители живут. И сигнализация почему-то не сработала? И часовые ни хрена не увидели? Как это понимать?
А понимать надо было просто: московские охранники передоверились местным. Местные заверили москвичей, что территория и помещения дачи ими осмотрены. Приезжие решили осмотр провести только визуальный, дабы не порвать о колючки одежду и обувь. Прилегли вечерком на землю, посмотрели во все четыре стороны света на росу, обрызганную закатом. И, не увидев следов сбитой на землю росы, заключили, что по траве никто не ходил.
По оказии вместе с упоминаемыми членами Политбюро из Москвы были вызваны председатель КГБ В. Е. Семичастный и начальник того же ведомства генерал Н. С. Захаров. Часть охраны срочно заменили, но в Москву предусмотрительно не отправили. Выжидали. На досуге переговорили с дочерью Никиты Сергеевича Радой и упросили ее взять на себя роль посредника в столь щепетильном деле.
Рада все сделала как надо.
— Доброе утро, папочка! — поприветствовала утром отца. — Легко ли спалось-отдыхалось?..
— Ты не знаешь, что за безответственных охраннич-ков мне подсунули?
— Наслышана, папочка! Обошлось ведь. Постарайся не вспоминать о неприятном. Ты же отдыхать приехал. Так пойдем лучше поплаваем.
— Идем, — снизошел отец. Дочка напоминала ему молодую жену и вызывала приятные ассоциации. Далеко в море, однако, заплывать отец не любил, предпочитал плескаться рядом с берегом.
Поплыли они с дочуркой вдоль побережья на городской пляж, на котором тьма-тьмущая отдыхающих. Хрущева признали и начали скандировать:
— Никита Сергеевич! Никита Сергеевич! К нам, к нам плывите!
Поплыли. И Никита Сергеевич почувствовал потребность с народом пообщаться. Заговорил и такую сердечную заботу проявил, что нарадоваться не мог на столь впечатлительное и отзывчивое сердце. Настроение поднялось, и пошли они с дочерью с пляжа, тепло взявшись за руки, столь счастливые, что пролетающие чайки притормаживали, дабы полюбоваться милой и сговорчивой парочкой. А отец нет-нет да и кидал на красивую умную дочь ласковые взгляды. Дочура почувствовала изменение в настроении бати и отважилась:
— Простил бы ты этих военных, пап, которые жалобщиков-то просмотрели. Наказания они, разумеется, заслужили, но не столь же сурового, как военный трибунал. Ты же знаешь, что трибунал обязательно настроится на желание главы государства и может подвести их к высшей мере. А у них у всех семьи, дети… Пожалел бы ты их, пап…
Хрущев остановился. А Рада продолжала:
— Ты же добрый, папуля! И знаем это теперь не только мы, но и весь мир. Такую реабилитацию невинных провел. И вдруг — военный трибунал по твоему же указанию.
— Хватит! — не выдержал Хрущев. — Считай, уговорила. Объяви от моего имени, пусть с каждого по лычке или по звездочке военной снимут и по выговору влепят.
Рада рассмеялась:
— Так-то оно так… Да по воинскому уставу за один проступок дважды не наказывают. Выбери наказанье одно.
— А ты что, и воинский устав изучила? — размяк отец.
— Изучить не изучила, а знакомилась обстоятельно.
— Коли так, будь по-твоему. Пусть понизят в звании. Объяви только построже, без улыбочки. А то в твоих устах наказание сможет благодарностью выглядеть.
Следует признать, что охрана дачи Хрущева в Ливадии, в отличие от охраны других правительственных особняков, обеспечивалась слабо. По периметру территория не охранялась совсем, охранялась только с моря около главного двухэтажного дома.
Ливадийская и пицундская дачи воздвигались и усовершенствовались в честь предполагаемого визита в СССР президента США Дуайта Эйзенхауэра, приезд которого был сорван запуском Пентагоном в наше воздушное пространство самолета-шпиона, управляемого кадровым американским разведчиком Пауэрсом.
Главной достопримечательностью ливадийской дачи был живописный и уютный окультуренный грот. Рассаженные вокруг него кактусы, агавы, положенные огромные валуны среди мелких морских камней создавали здесь своеобразную идиллию. В гроте было три помещения: маленькая кухня, комната отдыха с двумя кроватями, тумбочками, стульями и зеркалами и зал для переговоров. В нем лучше всего было находиться после спада жары, когда с моря тянул освежающий ветерок. На столе Хрущева имелись четыре разноцветные кнопки, нажатием которых он вызывал либо официанта, либо секретаря, либо начальника охраны и приказывал:
— Принесите нам по рюмочке коньяку.