— Сколько раз нужно тебе говорить: не дыми мне в лицо! Сколько раз говорить?
Будущий Генсек на выходку Хрущева никак не среагировал, продолжал разговаривать с Шелепиным, будто ничего не случилось.
Я поднял мундштук и протянул его Брежневу.
— И ты с ним заодно? — взвизгнул премьер почти в микрофон. Подбежав, снова выхватил мундштук у Брежнева и с негодованием запустил его на лестницу.
Сотрудники охраны подобрали инкрустированную дымокурню, но передавать мундштук Брежневу не рискнули: очень уж много неприятных воспоминаний нес он владельцу.
Как знать, может, именно толчки в спину, окрики и вырванный из губ мундштук и стали впоследствии теми каплями, которые и настроили членов Политбюро на смещение Хрущева.
На какое-то время дача замолкла, как бы затаилась. Но вот из грота робко вылетела песня, а следом за песней, вальяжно отфыркиваясь, вывалились раскрасневшиеся А. И. Аджубей и Л. Ф. Ильичев. Друзей распирало желание сказать друг другу самые приятные признания, какие только есть в русском языке, но так как сказать их с глазу на глаз не получалось, они решили прибегнуть к помощи подставного лица, в данном случае стоящего на посту часового. Первым отважился начать славословие Аджубей:
— А скажи-ка мне, братец, кто сейчас самый главный философ современности?
— Величайший философ современности Ныкита Сер-геевыч Хрущов!
— Никита Сергеевич, само собой разумеется. А второй кто?
— Второй вы, Алексей Иванович, — отвечал военный.
— Не! Не я, — расплывался в улыбке Аджубей. — Не я, а Леонид Федорович Ильичев, стоящий перед тобой собственной персоной.
— Да-да-да-да-да! — подтверждал Ильичев, петушком покачиваясь на носках, и еще раз подтвердил: — Да-да-да-да-да!
— А кто самый известный идеолог, интересуюсь? — в свою очередь осведомился Ильичев.
— Вы, Леонид Хфедоровыч, — сообразил часовой.
— Опять ты ошибся, братец! — поправил секретарь ЦК несмышленого солдата. — Величайшим советским идеологом по вкладу в науку и литературу является Алексей Иванович. Алексей Иванович, встань передо мной, как лист перед травой. — Аджубей встал. — Видишь теперь кто?
— Да будет тебе! — умилялся Аджубей. — За что ты меня так? Ну не надо! Прошу тебя, не надо!
— А скажи-ка ты мне, служивый, что такое кузькина мать и с чем ее едят? — потешался зять владыки.
Солдат совсем опупел от напасти, — вскинул винтовку на изготовку и заплакал:
— Вы не имеете права приставать ко мне с вопросами. Часовой есть лицо неприкосновенное и о похабных матерях знать не должон. Ишшо што выдумали, с чем ядят кузькину мать. С чем ее ядят, почем я должон знать… Стрельну вот сщас в воздух, узнаете тогда, с чем ядят.
Пришла пора трухнуть Аджубею с Ильичевым:
— Не вздумай, — зашептали, как зашипели, они. — Тебя же за это или на гауптвахту отправят, или под трибунал отдадут. Тоже мне, какой обидчивый выискался. Пойдем лучше от греха подальше, — проговорил знатный идеолог, — а то и в самом деле палить начнет. Видишь, глаза-то у него, как у бугая зенки, выкатились.
Обхватив друг друга за плечи, славно покачиваясь, пошли они петь дифирамбы в наплывающий с моря туман. Не знали еще, сердечные, что их словесные воздаяния похвал как вошли, так и выйдут из тумана неопох-меленными. Места же величайших философов современности, как и величайшего советского идеолога, окажутся вакантными по сегодняшний день, хотя претендентов на них изыщется великое множество.
В гроте останутся только Хрущев и Микоян. Уйдет, сославшись на недомогание, Ворошилов. За ним откланяется и удалится В. И. Поляков.
На рабочем столе Персека ожидали решения неотложных дел: зеленая папка с материалами зарубежной прессы, красная — с шифровками послов и серо-голубая — с бумагами из различных ведомств.
Раскрыв серо-голубую папку, Хрущев узнал, что к нему настойчиво просится на прием французский промышленник Гастон Палевский. Однако Никиту Сергеевича, как и Микояна, постоянно преследовала мысль, что задумали в Москве во время их отсутствия члены Политбюро.
Вынув из кармана небольшие прямоугольные часы, подаренные известным американским физиком Лео Сци-лардом, стальной футляр которых состоял из двух расходящихся в разные стороны половинок, Хрущев, как бы забавляясь, стал бесцельно открывать и закрывать их: часы от этого подзаводились и были надежны тем, что не разбивались при падении. Упав из рук несколько раз, они продолжали идти как ни в чем не бывало. А древнего предсказания, что часы падают не к добру, Хрущев не знал.