Старшего подоспевшие рыбаки извлекли, откачали и спрашивают: «Чьи лапти-то из воды торчат?» — «Да братенечки мои, видать, лапти сушат».
Никите Сергеевичу так анекдот в душу запал, время на трибуну подниматься, а он смеяться перестать не может. Хочет остановиться, но смех откуда-то из ляжек нервными толчками приливает и приливает. Силы на исходе, хоть ложись и умирай… А остановиться смеяться не может.
Трижды по три раза звонок прозвенел. Но не к лицу Первому секретарю ЦК партии в трясущемся, хохочущем состоянии перед людьми оказаться, и он просит на тридцать минут заседание перенести.
Ретивый администратор подскочил ко мне и прокурорским тоном пытает:
— Ты представляешь, чем это для тебя пахнет?
— Что?
— Твой анекдот.
— Чем же он пахнет?
— Контрреволюцией! Ты Пленум сорвал… А под это при случае любую статью закона подвести можно. Понял?
— Не понял.
— Не понял, так постарайся понять. Не то волком взвоешь.
Я постарался понять.
А другой дежурный понять не постарался и повеселил Персека анекдотом о том, как волк кобылу съесть захотел. Подошел к ней и говорит:
— Кобыла, кобыла, я съесть тебя должен.
Посмотрела кобыла на зверя и отвечает:
— Не можешь ты съесть меня, серый. У меня мандат под хвостом. Я застрахована.
Пошел волк мандат посмотреть, а кобыла хлесть ему копытами по зубам.
Завыл волк от боли и думает:
«Зачем мне сдался этот мандат, если я вовсе читать не умею».
Оба этих анекдота прошли на Пленуме частью хрущевского доклада и то и дело повторялись. Проникшись несчастной судьбой вологодских братеников, Хрущев, ругая за ошибки ленинградцев, с трибуны кричал:
— Вы дождетесь у меня, вологодцы. Я вам покажу волчий мандат…
А увещевая вятичей, по-отечески советовал:
— Эх, вологодцы, вологодцы, под какой кобылий хвост вы смотрите?
По поводу глубокого понимания Н. С. Хрущевым искусства живописи, и абстрактной в особенности, отлично высказался участник художественной выставки в Манеже Борис Жутовский:
«Одна из моих композиций в картине «50» посвящена встречам с Хрущевым. В нее будет включена наколотая на иглу редкая бабочка, подаренная мне когда-то сыном Хрущева в благодарность за то, что я помогал Эрнсту Неизвестному в работе над надгробным памятником его отцу, и фотография, сделанная в те дни в Манеже».
Круг художников, в котором находился Жутовский, был разгромлен тогда из-за игры случая. Одна команда живописцев, находящаяся у власти, решила, что настало время свести счеты с другой командой, которая приблизилась к этой власти, а чтобы уничтожить ее наверняка, придумала, как воспользоваться обстоятельствами и сделать это руками первого человека в государстве. Оппонентам выделили на втором этаже Манежа три зала.
Послушаем, что говорит об этом сам Б. И. Жутовский:
«…когда подъехал Хрущев, я пристроился к его свите и ходил за ним по первому этажу, слушал, как неведомый нам замысел приводится в исполнение.
Когда подошло время Хрущеву на второй этаж подниматься, я побежал вперед, поднялся раньше и попытался протиснуться сквозь толпу. Но из-за того, что меня хватает за руку один из охранников Хрущева и шипит: «Стой здесь и не выпячивайся», — я остаюсь с краю, у дверей. Через полминуты поднимается Хрущев. Он останавливается и, обняв Володю Шорца и меня за плечи, говорит: «Мне сказали, вы делаете плохое искусство. Я не верю. Пошли посмотрим». И мы втроем в обнимку входим в зал. Хрущев оглядывается по сторонам, упирается взглядом в портрет, нарисованный Лешей Россалем, и произносит сакраментальную фразу: «Вы что, господа, педерасы?» Он этого слова не знает, потому и произносит, как расслышал. Ему кто-то нашептал его. И он думает, что, быть может, перед ним и вправду извращенцы. Мы со страха наперебой говорим: «Нет, нет, это картина Леши Россаля. Он из Ленинграда». Хотя Леша и жил, и живет в Москве. Тогда Хрущев разворачивается корпусом, упирается в мою картину и медленно наливается малиновым цветом… Моих картинок в зале было четыре. И так получилось, что на все четыре его Бог вынес. Когда Хрущев подошел к моей последней работе, к автопортрету, он уже куражился.
— Посмотри лучше, какой автопортрет Лактионов нарисовал. Если взять картон, вырезать в нем дырку и приложить к портрету Лактионова, что видно? Видать лицо. А эту же дырку приложить к твоему портрету, что будет? Женщины должны меня простить — жопа…
Вдруг за плечом у Хрущева всплывает физиономия одного из приближенных: «Никита Сергеевич, они иностранцам свои холсты продают». И глаза у Хрущева мгновенно стали как у неистового хряка перед случкой. Совершенно стальные. И в полной тишине он смотрит на меня. Набрав воздуха, я говорю: «Никита Сергеевич, даю вам честное слово, никто из присутствующих здесь художников ни одной картины иностранцам не продавал».