Позвонили на дачу Ворошилову. Через несколько минут за Н. пришла черная «Волга», а дежурным комендант Кремля объявил по выговору за беспокойство Председателя Президиума Верховного Совета по пустякам во внеурочное время.
«Черт возьми, надо было лучше смотреть!»
Поговаривали, будто Климент Ефремович так играл на баяне, что удостоился записей в золотой музыкальный фонд радио. Мне слышать радийных музыкальных записей маршала не привелось, а живую игру посчастливилось при довольно странных обстоятельствах.
В 1954 году приемную Председателя Президиума заваливал письмами некий казак, уверявший, что служил под началом командарма Первой Конной, имеет отличия за храбрость и просит маршала помочь приобрести «настоящий баян, чтобы дать крылья забытым песням».
Письмоводители сочли просьбу казака вымогательством и докладывать о ней не стали. Но казак оказался настойчивым. Объявился в Москве собственной персоной. Вызнал, в какие дни и часы Ворошилов принимает, записался на прием и стал терпеливо ожидать. Шестым чувством, что ли, почувствовал кавалерист кавалериста, но дверь приемной кабинета Председателя распахнулась, маршал в полных регалиях осмотрел посетителей и, жестом пригласив казака, объявил:
— На сегодня прием окончен.
Просители нехотя разошлись. В кабинет с полным подносом последовала официантка, а через минуту-вторую под задумчивую мелодию два старческих голоса припомнили: «Полюшко-поле», «По долинам и по взгорьям» и «Черноглазая казачка подарила мне коня».
Два сивых старика, как два пасущихся на лугу сивых коня, увидели идущий по шляху кавалерийский эскадрон. Услышали зов трубача! И, забыв о годах, пристроились в хвост колонны и снова почувствовали себя рысаками.
Будучи жизнерадостным, активным, организованным человеком, Ворошилов умел и работать, и отдыхать. Водил автомобиль, был страстным охотником, отличным стрелком. Любил катанье на коньках, прогулки на лыжах, греблю, плаванье, игру в шахматы, в городки, а также гимнастику и верховую езду. Совершал длительные пешеходные переходы и даже в преклонном возрасте ежедневно проходил по десять — двенадцать километров. А при выезде на подмосковную дачу придерживался следующих правил: как только кортеж машин пересекал Кольцевую дорогу, выходил из машины в сопровождении охранников и легкой трусцой бежал до дачи. У дачи бегунов уже ожидали оседланные кони, в предвкушении скорой прогулки нетерпеливо перебиравшие ногами.
Охранники с маршалом вскидывались в седла — и аллюр — три креста — разносилось по кустам. Иногда прямо в седлах нарком проводил рекогносцировку на местности и поездки по азимуту. К лукам седел прикрепят охранники планшеты с картами и повышают военное образование. И будто бы неведомо было чудаку-маршалу, что сотрудники уже отстояли на ногах по восемь, а то и по десять часов. И блажь физкультурного зуда с десятикилометровыми пробежками и тридцатикилометровыми скачками им была не только не по силам, но и не по душе.
Но, видно, бес вселился в последние годы в маршала. Дня не проходило, чтобы он кого-то не проучивал или не пропесочивал. И пробегут нормально ребята, и прогарцуют лихо, а все неймется седому. Объезжает кавалькаду и придирчиво всматривается, у всех ли по форме застегнуты пуговицы, правильно ли держат ноги в стременах. Попытается кто-то на минуту выпростать из стремян ноги, чуть порасслабиться, как свирепым коршуном налетит и начнет разнос и в Бога, и в душу и в Матерь Божию, такой горячий — за десять метров опалиться можно. Не попадайся под горячую руку — или схлопочешь по первое число.
На поля снега навалило коням по брюхо. Вместо положенных тридцати километров проскакали лишь двадцать. Перегрелись аргамаки, пар столбом валит. Чтобы не застудить животных, наездники держат их в шенкелях, заставляют находиться в спортивной форме. Но на деда находит.