Второй раз раненый кабан бросился на министра обороны маршала Гречко и его охранника. Охотнички пустились наутек. При этом охранник проявил такую прыть, что оказался на вышке раньше маршала. А когда Гречко поинтересовался, как это могло случиться, без тени смущения ответил:
— Я же дорогу вам показывал, товарищ маршал.
Сотруднику охраны В. Т. Медведеву пришлось добивать кабана даже в рукопашной схватке. После выстрела Брежнева кабан упал. Генсек послал Медведева пустить зверю кровь. Но когда тот воткнул нож зверю в горло, кабан вздыбил задние ноги и начал кружиться вокруг своей головы. Сколько бы выбивал чечетку — неизвестно, однако прикончить его офицеру стоило большого труда.
Из зарубежных гостей с Брежневым охотились Киссинджер, Кекконен, Рауль Кастро, Тито. Из советских деятелей — Гречко, Подгорный, Полянский, Тихонов, Громыко, Черненко.
После удачного выстрела Леонид Ильич каждый раз просил соратников разлить по рюмочке водки и поздравлял их «с полем». А по окончании охоты показывал начальнику охраны, кому какой кус мяса стоит отрезать и послать в подарок. А после отправки подарка не забывал позвонить членам Политбюро, министрам и посоветовать, как лучше кабанятину приготовить.
10 октября 1958 года мне, тогда сотруднику охраны, на охоте исполнилось тридцать лет, Леонид Ильич по этому случаю ангажировал мне заводную механическую бритву и самую крупную убитую им утку. Вторую утку подарил Андрей Андреевич Громыко. Та механическая отечественная бритва служит мне до сих пор.
Среди зарослей ив и ольхи течет река Моша. В ней водится неплохая рыба, но члены Советского правительства чаще всего предпочитали рыбалке охоту.
Завидово! Завидовай! Стреляй! Не унывай!
Вспоминается охота Леонида Ильича с первым секретарем обкома города Омска товарищем М. в окрестностях Тюкалинска. Натянув до горла резиновые комбинезоны, Брежнев с егерем уплыли в камышовые заросли Тюкалинки. Следом за ними в таком же снаряжении стал отталкиваться от берега шестом М. Третья лодка оказалась дырявой. Пока я на скорую руку ее конопатил паклей, в камышах кто-то громко чертыхнулся, бабахнул выстрел, и все стихло.
Опасаясь беды, поплыл на всплеск в незаконопаченной посудине и вижу стоящего по горло в воде товарища М. в раздувшемся комбинезоне. М., оказывается, так глубоко погрузил шест в ил, что, стоя на корме, вытащить его не смог. Пока вытаскивал, лодка из-под ног ушла. М. повис на шесте, но долго в таком положении оставаться не мог и плюхнулся в воду.
Вода в тюкалинских прудах мертвая. Дно их усеяно камышовой трухой так густо, что стоять долго на одном месте нельзя. Засасывает.
Когда я подплыл к М., вода уже залила ему комбинезон. С великим трудом перевалил его через борт лодки, подвез к берегу и услышал спаренный выстрел дуплетом, тяжелый всплеск и едреный причет Л. И. Брежнева.
По проложенной среди камышей тропинке плыву на голос Ильича и вижу их с егерем низко склонившихся через борта лодки над водой, а лодку — крутящейся на одном месте. Сомнения отпадали — они утопили ружье. Подплываю. Уговариваю вернуться на берег. Соглашаются неохотно.
Жду, пока осядет ил, и вижу ружье воткнутым стволами в донные осадки. Демонстрируя ухаря, Брежнев стрелял в пролетающих уток стоя в лодке. Стволами вел по лету птиц, покачнулся и, чтобы не оказаться за бортом, оттолкнул от себя ружье, а сам шлепнулся в лодку.
Привязываю к шесту крюк. Извлекаю со дна брежневскую двустволку, возвращаюсь, подхватываю лодку с ружьем М…
Не получив удовольствия в охоте на уток, партбоссы решают устроить охоту на гусей-гуменников, которые пасутся невдалеке от берега, лицом к вечерней заре. И только сторожевик вертит «перископом» в разные стороны. Безопасно и бесшумно подойти нельзя, ибо сторожевик пугается даже собственной тени и громким криком предупреждает сородичей об опасности. При этом крике вся стая мгновенно снимается с места и белой тенью растворяется в небе. Скрытно подойти к гусям почти невозможно. Можно, лишь предварительно замаскировавшись.
Понавязали на головы веток, травы, колосьев и поползли. Впереди — Брежнев с М., сзади — мы с егерем. Ползем. Стая аппетитно подкармливается, а сторожевик не только вертит перископом, но и принюхивается к воздуху. Насторожится сторожевик — мы замираем, начнет шелушить колосья — ползем.
Сколько ползли — неведомо. Взмокли. Мошкара глаза залепила, лезет в ноздри, в уши, но ни головы повернуть, ни рукой шевельнуть нельзя. И вдруг в гнетущей тишине как удар ржавого колокола раздается резкое «га-а-а!». Стая взлетает. Охотнички, соскакивая с мест, палят в белый свет, как в копеечку.