Принесли чай, и мы неторопливо беседовали еще минут пятнадцать о текущих делах в стране. Юрий Владимирович был одет не столько по-больничному, сколько по-домашнему — в нательную рубашку и полосатые пижамные брюки. Я вглядывался в его лицо и по-прежнему не узнавал того Андропова, которого привык видеть в работе. Внешне это был совсем другой человек, и у меня щемило сердце от жалости к нему. Я понимал: его силы на исходе».
Помимо внешних признаков близкой кончины существовали еще подробная история болезни и заключения компетентных консилиумов, состоявших не только из своих врачей — медиков Четвертого главного управления Минздрава СССР, но и из иногородних светил. Уж их-то свежий глаз, наблюдавший высокопоставленного больного впервые, не заметить чего-то, не укладывающегося в рамки его болезни, просто не мог, как во время прижизненного осмотра, так и во время посмертного освидетельствования.
А по утверждению ведущего кремлевского врача Евгения Ивановича Чазова, Андропов вполне мог бы продержаться еще годика два-три. Если бы не случившаяся с ним беда…
«Андропов поехал в Крым и из-за непростительной оплошности охраны, когда его повезли в горы, там простыл. Началась флегмона — гнойник. У него и так был ослаблен организм. Он «сидел» уже на искусственной почке. А при диализе страдают все защитные свойства организма. Тут еще и это. Однако ведь в таком состоянии был и канцлер Австрии Бруно Крайский. Но прожил гораздо дольше Андропова. Просто какой-то рок висел над головами руководителей нашей страны».
А я думаю, это происходило потому, что с кандидатов на пост главы государства справок о состоянии здоровья не спрашивали. Шестнадцать лет медикам удавалось сохранять работоспособность и активность Ю. В. Андропова, страдавшего тяжелым заболеванием почек и надпочечников. Генеральным секретарем же он стал, когда возможности медицины уже исчерпались. В то время, как рассказывал В. М. Чебриков, не раз посещавший Андропова в Центральной клинической больнице, Генсек понимал, что болезнь его смертельная, и чувствовал, что умирает. Однако всегда держал себя в руках, даже несмотря на то, что вместе с почками у него стали отказывать легкие с печенью. И медики применили внутривенное питание. Очевидцы рассказывают, что двое охранников ухаживали за больным, как за малым ребенком: перестилали постель, переносили с места на место.
Так Кунцевская больница заменила собой Кремль, где умирающий Генсек все еще пытался руководить страной, хотя и знал, что обречен. Видеть Андропов мог уже только одним глазом, но, говорят, читал много — около четырехсот страниц в сутки. В последние дни своей жизни он ослаб настолько, что охранникам приходилось переворачивать ему страницы — сам он уже не мог сделать даже этого. Круг посещавших Андропова людей был строго ограничен: только близкие родственники и некоторые члены Политбюро. В помещении, где он лежал, было несколько комнат, в одной из которых круглосуточно находился медицинский пост и пост личной охраны Генсека. Но ни врачам, ни чекистам спасти лидера было не суждено…
Спящий в жизни мирно спи, жизнью пользуйся живущий.
ГОРБИ
Горбачев Михаил Сергеевич выдвинулся и упрочился только потому, что ему, как уже выше говорилось, долгое время покровительствовали М. А. Суслов и Ю. В. Андропов.
Как случилось, что малоизвестный и малозначащий человек в партии и в государстве, по лысине которого растеклось огромное родимое пятно с брызгами многочисленных родимчиков, так неожиданно взлетел на Олимп партийной иерархической лестницы.
В 1942–1943 годах Михаил Сергеевич находился в оккупации, потому наградить его за успехи в сельском хозяйстве (как то старались подать ретивые борзописцы) Трудовым Красным Знаменем не могли и не награждали. Молву о награждении загодя пустили ретивые холуи и подхалимы.
Студенты юридического факультета МГУ вспоминают: «Мы все упивались в доску и ничего наутро не помнили. Один Горбачев был весь вечер трезв как стеклышко и все помнил. На практику его распределили на Лубянку». А писатель Владимир Максимов, некоторое время проработавший журналистом на Ставрополыцине, доуточня-ет: «Молодой человек, старательный, благоразумный бюрократ, отнюдь не аскет: любил повеселиться и хорошо провести время, не исключая женщин и выпивку, — короче, не упускал случая». (Mulan Europeo. 1985. 13 июля.)
На поверку Горбачев оказался человеком-флюгером, очень чувствительным к запахам кадровой цэковской кухни, предпочитая при этом всем остальным лишь кремлевские запахи. Будучи первым секретарем крайкома партии в Ставрополье, он наезжал с визитами вежливости в государственные особняки отдыхающих там высших советских руководителей, устраивал пышные попойки, демонстрируя им веселый нрав и барские замашки. При этом не забывал не только гостей расположить, но и себя показать. Показывал, показывал да и убедил вельможных опекунов в некой своей незаменимости. Те дачи-то и квартиры, которые были разбросаны по курортному краю, обходились государству в весьма кругленькие суммы, но так как строились они вроде бы не ему, а стоящим над ним персонам, то с Мишатки и взятки гладки. Ежу понятно, что полит-бюровские деятели отдыхают в них от силы два-три месяца в году, зато первый секретарь Ставрополья изволит пребывать сколько пожелает.