Подчиненный командир обращается к генералу:
— Товарищ генерал, в белой парадной форме желательно наряд возить в закрытых автобусах.
Генерал сердится:
— Может, вам еще коптиоры подать?
Подчиненный:
— Настанет время — и на вертолетах летать будем.
Генерал (предупреждающе):
— Не утрируй!
Подчиненный в недоумении чешет затылок, а подчиненный подчиненного интересуется:
— Что такое не утрируй, товарищ майор?
Майор:
— Не муди, значит.
Один из сотрудников, ехавших в оцепление внуковской правительственной трибуны, всю дорогу рассказывает о том, в каком глухом месте он родился и вырос:
— В таком глухом, таком глухом, что и вспоминать страшно. Мылись в русской печке. Натопим. Сядем на полок и плещемся. А надо пару наддать: ковшик на чело плеснешь и теленком выпрыгиваешь в светелку.
— Почему теленком-то? — интересуются сослуживцы.
— А потому: погнал я раз телят далеко-предалеко по незнакомым кустарникам. Гнал-гнал, и вдруг из кустов вылетает огромный, черный, пышущий паром зверь. Вылетел да как ууухнет. Кинулись телята от страха врассыпную. И понеслись… А я раньше всех телят в деревне оказался. Дюже страшной чугунка показалась…
Приехали во Внуково. Начальство выставило оцепление вокруг правительственной, наспех сооруженной трибуны. Солнце нещадно палит лицо с левой стороны. Повернуться нельзя, за спинами члены Политбюро.
Самолеты мертвые петли крутят, бочки проделывают, парашютисты ласточками по небу носятся. А перед нами откуда ни возьмись — корова. Важно так шествует, да еще и каждому в глаза заглядывает. Поравнялась с рассказчиком и сентиментально так — муууу! — прямо в лицо ему.
— Смотри, как возмужала, не то что чугунки, а и самолетов не боится. А пастушка-то своего признала, аж струю пустила от расстройства, — лепечет стоящий рядом со мной полковой балагур.
По оцеплению горохом прокатывается хохоток.
— Над чем они смеются? — интересуется Верховный.
— Да корова вроде бы в офицере бывшего телячьего пастушка признала.
— Ха-ха-ха! — не удерживается Сталин, и все смеются ему в унисон.
Однажды один из молодых офицеров выслал родителям банку черной икры. В ответ пришла телеграмма: «Спасибо за заботу, сынок. Икру нам пришлось выкинуть, так как она вся почернела».
Естественно возникает вопрос, почему Сталин безграмотных людей подбирал в охрану?
Думаю, потому, чтобы охранники ни в каком роде деятельности проявить себя не могли. Ибо безграмотные люди подобны бессловесным при любой, даже самой немыслимой эксплуатации. После суточного караульного дежурства их без малейшей тени сомнения назначали в новые, не менее трудные наряды: то на обеспечение охраны сессии Верховного Совета, то очередного пленума ЦК КПСС, а то и просто отправляли на строевые занятия, необходимости в которых совершенно не было.
Некоторые таких нагрузок не выдерживали и уходили к праотцам. Но тут же их высокооплачиваемые места занимали другие бессловесные, которые заранее были согласны со всем, что вышестоящее начальство им предписывало. Понимали: возразишь — будешь уволен, а кому ты нужен с двумя или тремя классами образования?
Потому и терпели. Оттого и молчали.
Сразу же после войны при комендатуре Кремля начала функционировать вечерняя средняя школа, посещение которой возлагалось на сотрудников всех степеней, не имеющих среднего образования. Среди учеников неполно-средней школы оказался и Александр Сергеевич Волков, некогда сопровождавший дочь Сталина Светлану в школу, коего упоминает она в книге «Двадцать писем к другу». Волковым было окончено всего три класса начальной школы.
Занятия же в школе начинались с пятого класса. А по условиям этой непонятной школы перейти из класса в класс можно было только всем коллективом того или иного класса. И если кто-то из великовозрастных учеников по каким-то дисциплинам не успевал и оставался на второй год, с ним на второй год оставались и все без исключения успевающие ученики. Это безобразие продолжалось до тех пор, пока неуч не сдавал экзаменов по всем предметам. Пятый класс тогда ликвидировали, и дальнейшие занятия в школе начинались уже с шестого класса.
А так как в любом коллективе живут люди разной степени сообразительности, подготовки и восприимчивости, то из-за одного ученика занятия в одном классе могли длиться по три-четыре года.
И если кто-то из преуспевающих старался в одиночку вырваться из заколдованного круга, преподаватели делали все возможное, чтобы вернуть упрямца в злополучный пятый класс.