— Я только что пришел.
— Да, — я машу рукой в сторону двери. — Но…
Он хмурится.
— Почему ты так странно себя ведешь?
Я открываю дверь.
— Я неправильно себя повела. Не расстраивайся.
— Я не сделал ничего такого, из-за чего можно было бы чувствовать себя плохо. Если только ты не расстроена из-за того, что я поцеловал тебя.
На мгновение я прикрываю глаза рукой, затем снова смотрю на него.
— Поцелуй не имеет значения, — когда его брови поднимаются, я спешу добавить. — Я имею в виду, это доказало, что между нами ничего не может быть.
— Ох Ауч. Ладно. Думаю, мне лучше уйти, пока во мне еще осталась хоть капля гордости.
— Это не то, что я имел в виду…
Он переступает порог, затем поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом.
— Просто для протокола, я пришел, ничего не ожидая. Это ты поставила меня в неловкое положение.
— Спасибо, что разъяснил это, — мой тон звучит резче, чем ожидалось, но я чувствую себя полной дурой и хочу, чтобы он ушел.
Он снова хмурится.
— Я не сержусь. Я в замешательстве.
— Я тоже, — я закрываю дверь у него перед носом и прислоняюсь к ней спиной.
Для такого умного человека ты принимаешь удивительно неразумные решения. Слова моей матери эхом отдаются в голове, потому что они подходят к этой ситуации, а также к той, по поводу которой она недавно звонила. Благодаря академическим связям она устроила мне собеседование в крупной фармацевтической компании. Я могла бы использовать свою степень в области биостатистики, исследуя способы лечения болезней, а не тратить ее впустую, анализируя финансовые тенденции для тех, у кого и так слишком много денег.
Она взяла с меня обещание подумать, и я дала его только потому, что хотела прекратить этот разговор. Я вижу закономерность в своем поведении, и мне это не нравится. Иногда кажется, что во мне два человека… Один — это тот, которым я чувствую, что должна быть, а другой — тот, кто сидит сложа руки и восхищается всей той глупостью, которую я совершаю. Грег — хороший друг. Я должна была рассказать ему все или ничего. Танцы вокруг бубна только усугубили ситуацию.
Я позвоню ему позже и извинюсь. Скажу, что у меня начались месячные. Если повезет, он примет это как оправдание сумасбродного поведения. Мне действительно нравится мой маленький круг друзей, и я не хочу его терять.
Неудивительно, что родители беспокоятся обо мне. Представив себя на их месте, я решила, что возьму себя в руки.
Не могу поверить, что меня так заинтересовала история Мерседес о проекте «Чернильница». Мое единственное утешение в том, что мы все ей поверили. Когда она сказала мне сегодня, что историю ей рассказал Хью, а не выдуманный дядя, о котором она говорила ранее, многое обрело смысл.
Часы исследований выявили только слухи о существовании «Чернильницы». Вероятно, это была городская легенда, созданная солдатами для развлечения — очень похоже на фольклор гремлинов военного времени. Каким-то образом Хью услышал об этом и включил в свою фантазию о вилках. Я восхищаюсь его воображением, но это не мешает мне чувствовать себя глупо из-за того, что я трачу столько времени на изучение того, чего никогда не было.
Пересекая комнату к тому месту, где я ранее оставила свою сумочку, я достаю ложку и передумываю возвращать ее. Зачем мне ставить себя в еще одну неловкую ситуацию? Если Мерседес захочет вернуть свою ложку, пусть попросит меня об этом.
Я открываю мусорный ящик на кухне, бросаю туда ложку и захлопываю его.
Вот и все.
И думать об этом не собираюсь.
Глава вторая
‡
Джек
Бостон, Массачусетс
1941
Страх — это то, чего я никогда себе не позволял, но мое сердце колотится.
— У тебя еще есть время передумать, — говорит моя мать, паркуя «Плимут Делюкс», который она научилась водить сама, как только мой отец уехал на очередную работу. Каждый трудоспособный мужчина либо уже отправился сражаться на войну, либо готовится к ней.
Никто не спрашивает, позовут ли меня на службу. Ожидания многих людей от меня снизились в тот день, когда я родился, и доктор сообщил моим родителям, что я слеп. Поначалу отец боролся с правдой, созывая специалистов со всего мира. Никто из них ничего не мог сделать.
Я умер для него в тот день, когда он понял, что не может меня исправить. Он был человеком, привыкшим все контролировать, и мое несовершенство сломило его на базовом уровне. С того дня он утверждал, что у него нет ребенка — до тех пор, пока не родился мой младший брат Пол.